Катрин. Книги 1-12

Выйдя оттуда, они почти все плакали, кроме кузнеца Антуана Кудерка, который яростно вращал глазами и плевал на землю, будто бы он выпил яду. Мессир Арно дал им приказ перед бандой отвратительных распутников: тот, кто пропустит вас в Монсальви, будь это женщина или ребенок, будет немедленно повешен. Отныне каждый день после открытия ворот посылали мальчика сторожить дорогу, чтобы в случае вашего появления оповестить вашего супруга. Тогда ворота закроются, и вам будет оказан достойный прием вашим милым супругом. Тот, кто не прибежит предупредить…

– Я знаю, – прервала ее Катрин. – Жако Мальзевен мне сказал…"

"– Тогда я подумала, что нельзя допустить, чтобы вы попали в пасть льву, и передала для вас записку юродивому, который вовсе не такой дурачок, как о нем думают. Он чтит вас как Святую Деву с тех пор, как вы чуть не погибли из-за него. Он все время проводит на улице. Я оказалась права… вы хорошо сделали, что послушались моего совета и сразу же пришли сюда. Как только мессир Арно узнал о вашем появлении, он вместе со своими людьми и той женщиной вскочил на лошадь и выехал из замка, чтобы посмеяться над вами и прогнать вас.

– Кто эта женщина? – спросила Катрин уставшим голосом. – Вы знаете ее?

– Знаю ли я! Это ведь шлюха Азалаис, кружевница, вы помните? Он по дороге подобрал эту безбожницу… Госпожа Катрин, Боже мой! Вам плохо?

Она действительно побледнела и повалилась назад. Готье поймал ее.

– Вы думаете, приятно слушать ваши рассказы? – яростно прошипел он. – Поройтесь в ее сумочке, там должен быть уксус и укрепляющее. Кто эта Азалаис?

– Ничего особенного! Отъявленная потаскуха с пылающей задницей. Она спала с мужем своей матери и сбежала с Беро д'Апшье, жеводанским волком, устроившим здесь осаду. Эта негодяйка помогала ему в заговоре против мессира Арно; а теперь этот упрямый осел привез ее нам. Он наверняка решил, что так он еще больше ударит по своей несчастной святой жене! Посмотрите-ка, кажется, она приходит в себя.

После того как Готье, дав Катрин несколько пощечин, влил ей в рот укрепляющее лекарство, она открыла глаза, и краска вернулась на ее лицо. Ее блуждающий взгляд остановился наконец на Гоберте, лицо которой было едва освещено тусклым светом фонаря.

– Простите меня! – прошептала она. – Я этого не ожидала! Боже мой! Азалаис! Почему Азалаис?

– Я уже сказала юноше: вероятно, чтобы сделать вам как можно больнее. Я же говорю вам, он сошел с ума!

– Но аббат Бернар? Он позволил привезти эту женщину в Монсальви после всего, что она сделала? Он разрешил ей жить у меня?

– Этого бы не случилось, если бы он был здесь. Поэтому-то она и приехала, укрывшись, словно смертный грех. Когда мессир Арно вернулся, наш аббат уже три дня как уехал в Ширак, к постели умирающей матери.