Катрин. Книги 1-12

В день казни Орлеанской Девы, когда Катрин и Арно де Монсальви скрылись из Руана, сказочные сокровища молодой женщины остались на сохранение у их друга мастера-каменщика Жана Сона и хранились там до того времени, пока брат Этьен Шарло, самый верный тайный агент королевы Иоланды, герцогини д'Анжу, графини Прованса и королевы четырех королевств – Арагона, Сицилии, Неаполя и Иерусалима, – нашел время доставить их законным владельцам."

"В течение многих лет ноги брата Этьена, обутые в францисканские сандалии, мерили дороги королевства, перенося послания и приказы королевы Иоланды – тещи Карла VII – вплоть до самых секретных, обращенных к народу. Никто и не подозревал, что маленький, толстый, всегда улыбающийся монах скрывал под скромной внешностью недюжинный ум. Он добрался до Карлата уже под вечер. Хью Кеннеди, шотландец, наместник Карлата, выйдя проверять караулы, обратил внимание на полную фигуру монаха, резко выделявшуюся на снежном фоне. Монаха немедленно проводили к Катрин. Встретиться с ним после восемнадцати горестных месяцев было радостью для молодой графини. Брат Этьен всегда был опорой и советчиком, его присутствие оживляло в памяти дорогой образ Арно, но сейчас от этих воспоминаний разрывалось сердце. На этот раз брат Этьен при всем желании был бессилен что-нибудь сделать для их объединения. В этом мире больного проказой и ту, которая надела траур по живому мужу, разъединяла пропасть.

Встав из-за стола, Катрин подошла к окну. Наступила ночь, и только освещенное окно кухни отбрасывало красноватый свет на заснеженный двор. Но глаза молодой женщины уже давно не нуждались в дневном свете. Сквозь темноту, через расстояния нить, связывающая ее с отверженным обществом, горячо любимым Арно де Монсальви, оставалась и прочной, и скорбной… Она могла стоять часами, вот так неподвижно, глядя в окно, со слезами, катившимися по ее лицу, которые она и не старалась вытирать.

Брат Этьен кашлянул и тихо сказал:

– Мадам, не убивайтесь! Скажите, чем можно смягчить вашу боль?

– Ничем, отец мой! Мой супруг был для меня самым главным в жизни. Я перестала жить с того дня, когда… – Она не договорила, закрыла глаза… На темном экране закрытых век ее безжалостная память рисовала образ крепкого человека, одетого во все черное, удалявшегося в лучах солнца. В руках он нес охапку женских волос, ее волос, пожертвованных в порыве отчаяния и брошенных под ноги, как сказочный ковер, человеку, отторгнутому своими братьями. С тех пор волосы отросли. Они обрамляли ее лицо, как золотой оклад, но она безжалостно убирала их назад, закрывала черной вдовьей вуалью или прятала под белым, накрахмаленным чепчиком.