Катрин. Книги 1-12

Да, это и надо сделать… бежать к нему, схватить за руку, увлечь за собой! Но разве был с ней рядом лукавый веселый Ландри, мужественный и рассудительный Барнабе? Кто мог бы помочь ей, кто понял бы ее? Возможно, только один Готье… Однако нормандец остался за пределами церкви, порога которой не переступит никогда, и им с Арно не прорваться сквозь серую стену крестьян… Да и сам Арно, разве он согласится бежать с ней, если всей силой своей любви стремился уберечь ее от ужасного недуга?

Катрин почувствовала себя такой беспомощной, что мужество едва не покинуло ее. Жгучие слезы подступили к глазам, и она по-детски вытянула вперед руки, поглядев на них с ужасом, как будто хотела укорить их за слабость. Эти руки не сумели удержать любовь, эти руки не распознали на любимом теле первых признаков отвратительной болезни, которой он заразился в мерзком застенке, куда его бросил Ла Тремуйль.

Ла Тремуйль! Толстая фигура камергера вдруг возникла перед глазами Катрин, пробудив в ее душе свирепую жажду мести. Она не знала, оправится ли когда-нибудь от жестокого удара, но этот человек, виновник всех их несчастий, который преследовал их безжалостно и неумолимо, должен заплатить, и очень дорого заплатить, за сегодняшнюю мессу. Иначе ей самой не суждено умереть спокойно.

– Клянусь тебе, – произнесла она сквозь зубы, – клянусь, что отомщу за тебя! Перед Богом, который слышит меня, даю в этом торжественную клятву!

Месса завершилась. Священник произносил отпущение грехов. Дым из кадильниц обволакивал коленопреклоненную фигуру человека, который для всех уже перестал существовать. Святая вода окропила его вместе с последним благословением. И внезапно сердце Катрин затрепетало в муках. Она услышала голос Арно: он пел свой предсмертный псалом в этой маленькой церквушке с почерневшими сводами.

– Сжалься надо мной, Господи, в великой доброте своей. В безграничном милосердии своем прости мне прегрешения мои. Очисти меня от греха, ибо я признаю вину свою и от греха своего не отрекаюсь…

С замирающим сердцем слушала она это последнее прощальное пение, глубокий и красивый голос человека, который страстно любил жизнь и был так грубо из нее исторгнут. Голова у нее закружилась, и к горлу подступила тошнота. Она чувствовала, что силы оставляют ее, и ей пришлось ухватиться за спинку скамьи – так плохо оструганной, что в палец вонзилась заноза… От боли она пришла в себя и выпрямилась. Рядом с ней безудержно рыдала мать, опустившись на колени прямо на пол.

Перед глазами Катрин плыл туман. Сквозь слезы и черную вуаль она не столько увидела, сколько почувствовала, что Арно поднялся с колен и двинулся к выходу, по-прежнему с пением псалма. Тогда она сорвала вуаль, чтобы тот, кто уходил навсегда, мог в последний раз взглянуть на ее лицо.