Каторгин Кут

Стала бабка думать, как же помочь ему, ведь хороший мужик, чего ему тут на хуторе пропадать!

– Зерно надо брать на зиму, – сказала она как-то вечером Степану, – На ярмарку в село поедем, тебя с собой позову, поедешь? Да продать кой-чего можно, нам-то куда столько. С тобой мы хорошо запасу на зиму сделали, Стёпушка.

– Поеду, матушка, отчего не поехать, – отозвался Степан сидя на корточках и рассматривая резные обрамки комода.

Он каждый вечер, когда бабка Марья садилась за шитьё, брал в руки лучину и рассматривал волшебные узоры на полатях и наличниках. Глядя на его интерес, достала бабка Марья кожух из матёрой кожи и развернула его на столе. У Степана аж сердце зашлось от такого великолепия – в шитых кожаных кармашках был разложен инструмент. Ножи, ножички и диковинные заточенные загогулины, какие Степан видал впервые в своей жизни.

– Вот, это моего мужа струмент, им он дерево резал, – Марья Тимофеевна любовно погладила кожух, – Что-то купил, что сам придумал да заказывал в городе мастеру, а вот эти, вишь, с витыми-то ручками, ему барин один уездный с самой неметчины заказывал. Барин-то ехал куды-то через наши края, я ещё тогда молодая была, только и вышла за Ивана, а у нас на двор такая бричка диковинная прикатила с важным господином. Приветили гостя как полагается, а он и говорит – видал работы, искал того мастера, что сработал, в селе указали на тебя, Иван Михеевич. Ну вот, и позвал Ивана в работы к себе, надо было ему летнюю дачу изукрасить. Иван поехал, сработал ему, что нужно, барин тогда плату щедрую дал, а через полгода еще и струмент с посыльным прислал в подарок. И книжицу ещё, погоди, сейчас достану.

Степан по одному доставал отточенные умелой рукой инструменты, осматривал, пробовал кончиком пальца. Хотелось опробовать в деле, но он не знал, можно ли…

Меж тем бабка Марья растворила сундук и достала обёрнутую вышитым рушником книжицу. Работы она была тонкой, дорогой, и кожа и переплёт были сработаны искусным образом, Степан такого даже и не видал никогда… Хотя нет, видал! У старой матушки острожного смотрителя Севостьянова была такая книжица – Святое Писание. Она его часто читала, сидя в саду.

– Вот, погляди, – Марья Тимофеевна положила книжицу перед Степаном, – Тут работа описана, как резать, какие узоры делать, и про древесину, и про струмент. А вот тут, гляди, позади-то книжицы – чистые листы были, так вот на их Иван сам писал. Что отметить хотел, какие секреты сам знал. Бери. Это теперь твоё – и струмент, и книжица.

– Матушка, да как же?! – у Степана ажно сердце зашлось, – Как же – так вот и отдашь? Ведь память какая тебе о муже…"

"– То и дело, что память, – чуть нахмурившись ответила Марья, – А что от памяти толку, когда она в сундуке заперта? У нас в семье никому не к душе такое ремесло.