Катя

Нас будут дергать, сама понимаешь, но мы поговорим.

Мы снова поднялись в его кабинет. Он позвонил кому-то, я не прислушивалась, и сообщил, что к нему пришла вдова академика Корецкого, так что он просит отменить консультации и освободить оставшееся время.

Буквально через десять минут со мной здоровались и знакомились совершенно чужие мне люди, предлагая свои услуги и помощь. Глеб злился. Затем снова позвонил и отпросился до конца рабочего дня.

Клинику мы покинули вместе. Расположились в кафе.

Сначала просто молчали, глядя друг на друга. Заговорил первым он.

— Как твоя мама, Катя, как сын?

— Мама старая, сам понимаешь. То давление, то кишечник. А Сашенька учится в Гарварде. У нас все хорошо. Я работаю. Вожусь с внуками. Что у тебя?

— Тоже внук. Мама умерла два года уже.

— Поняла, по кольцу.

— Она молодая. Ученица моя. Как наваждение какое-то. Я влюбился. Скрывал отношения до женитьбы сына. А потом сказал Татьяне все как есть. А там истерики одна за другой, потом с ножом на меня бросилась. Лечился долго, я к ней без претензий, она и так на психотропах. Видел ее на разводе в суде. Да, она не в лучшей форме. Но что я могу? Продолжать жить с ней? Зачем? Она и так мне всю жизнь поломала. Вечно палки в колеса. Я в психиатрию, и она следом. Зачем? Чтобы быть рядом. Она меня, видите ли, любит. А мне была нужна ее любовь? Нет, не нужна. Так зачем все это? Столько лет! Катя, я столько лет как в аду, понимаешь? Мне домой с работы не хотелось. Только к сыну шел…

— Кто тебе виноват? Это был твой выбор.

— Я, по-твоему, должен был отказаться от сына?

У меня в груди защемило. Я ведь любила его. И развод мне дался тяжело. Я помню, я все помню. Все ощущения. Память устроена так, события забываются, а чувства и ощущения — нет. Никогда. Вот как я сегодня пришла к нему и наш с ним последний день вспомнила, и больно. Хоть прошло все давно, хоть почти стерлось из памяти, хоть было двадцать счастливых лет потом, а все равно больно. И то, что он мне изменял с Танькой, тоже больно, даже задним числом.

Как хорошо, что о моем муже остались только светлые воспоминания. Хотя всяко было, и разлады, и ссоры, а чувство, что жила как в раю прямо.

— Глеб, сын не должен отказываться от матери.

— Катя, да пойми ты, она…

Я подняла руку и жестом остановила его.

— Она его мать. Ты со своей был до конца?

— Так подумай сам. И он у нее один-единственный и любимый, как и ты в свое время.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Я понял. Я постараюсь.

— Хорошо. Спасибо. Пойду я.

Мы шли и разговаривали о том и о сем, и о детстве, и о выпускном, и о том, когда между нами все случилось. Он был частью моей жизни, огромной частью, пусть даже прошлой.