Михаил Карпов

Потому я махнул рукой и предложил моим гостям:

– Выбирайте тренировочную одежду по размеру – переодеться можете вон там, за ширмой.

Я поставил ширму специально для тех случаев, когда ко мне в зал придут чужие люди – например, те же полицейские. Конечно, копы народ совершенно не стеснительный в общей своей массе, но мало ли как оно бывает… может, кто-то и застесняется снять штаны при своих товарищах. У всех свои причуды. Например, я некогда с определенным недоверием узнал, что ежели с чеченца прилюдно снять штаны и оголить задницу – он пойдет и повесится. Но прежде, скорее всего, попытается застрелить обидчика. Это такая обида, которую нельзя смыть даже кровью. Уж не знаю, правда это или нет – само собой, проверить такое не довелось (этого мне еще не хватало – заголять «духов» на базарной площади), но судя по всему, что я видел в Чечне, – вполне может соответствовать действительности.

Кстати сказать, я никогда не испытывал эдакой шипучей ненависти к чеченцам. Именно чеченцам, а не чеченам – они ужасно не любят, когда их называют чеченами. Как в лермонтовской «Колыбельной»: «По камням струится Терек, Плещет мутный вал; Злой чечен ползет на берег, Точит свой кинжал». Так вот: я их убивал, они убивали меня. Была война. Я уважаю сильных бойцов, они уважают сильных бойцов, а когда все закончилось, я не стал ненавидеть чеченцев как народ. Все-таки советский человек, чего уж тут поделаешь. Полезут на меня – убью. Будут дружиться, если человек хороший – почему бы и нет, подружимся. Вот только нож буду держать наготове… так, на всякий случай. Уж больно они непредсказуемы – как медведь, который сейчас лижет тебя в щеку от большой и неизбывной любви, а через минуту откусывает твою руку, которой ты протянул ему лакомство.

Но сейчас не о том. Парни подобрали себе кимоно – не без помощи девушек, которые разбирались в ящичках, как Ландау в физике. То есть – абсолютно. Даже на Сигала нашелся комплект, пришедшийся ему впору и совсем не стесняющий движений.

Я тоже переоделся, пока они возились за ширмой. Честно сказать, за время своей службы в армии я совсем отвык чего-либо стесняться в своем теле – особенно после того, как побывал на лечении после ранения. Когда ты едва можешь приподнять свою тяжеленную, освинцованную руку, тебе совершенно по фиг, кто заправляет в «утку» твое «хозяйство». Главное – не намочить простыню под собой, убогим.

– Ну, кто будет первым? – спросил я, натягивая шлем, уберегающий нос и зубы. – Брюс, с тебя начнем? Может, все-таки наденешь шлем? А вы, парни? Не боитесь, что дедушка выбьет вам зуб или сломает нос?

– Дедушка! – фыркнул Уркидес. – Да тебе лет тридцать, не больше! Набиваешь цену?

– Майклу пятьдесят лет, – ухмыльнулся Кубрик, вольготно устраиваясь на стуле у стены рядом с девушками.