Михаил Карпов

Старые кошелки! Живут же…жабы чертовы, а Зина умирает! Еще молодая, умная, красивая, необходимая сыну и всему миру – умирает, а эти скопища зла – живут себе, да портят воздух! Ну что за несправедливость? Что за чертовщина такая?! И не надо говорить, что лучших людей бог забирает раньше, мол, они нужны там, в раю – плевал я на такие объяснения! Всякие твари живут, а хорошие люди умирают! Это разве справедливо?!

Нас заметили, стали шептаться, видать узнали меня. Проходя мимо скамейки со старыми сплетницами, я так на них зыркнул, что бабки даже отшатнулись. А в спину потом прилетело:

– Бандюга! Как был бандюга, так и остался!

Я не обернулся, только сжал зубы и пошел дальше. Настя следом за мной – только зацокали подбитые металлом каблуки. Она не носит высокие каблуки – куда ей, с ее-то ростом! Но и совсем без каблуков ходить как-то некрасиво. Так она мне однажды пояснила.

Я встал перед искомой дверью, протянул руку к звонку, и…не нажал. Опустил руку, постоял, оглянулся на Настю, которая ничем не выразила отношения к моей нерешительности, и даже трусости, и снова поднял руку к звонку. За дверью раздалась знакомая звонкая трель, и…шаги. Кто-то шел к двери.

– Кто там? – спросил незнакомый женский голос.

– Мне нужна Зинаида – ответил я чужим, хриплым голосом – Откройте.

– Она не принимает! – не открывая, ответила женщина.

– Откройте, это Михаил Карпов – так же хрипло, едва не срываясь на крик, ответил я.

Женщина за дверью ойкнула, дверь открылась и передо мной предстала пухленькая женщина лет сорока пяти, небольшая, уютная, в фартучке на том месте, где должна быть талия.

– Михаил Семенович! Я вас знаю! – радостно улыбнулась женщина, и тут же потухла – Вовремя вы! Зинаида Михайловна очень плоха! Мне сказала, чтобы я ждала, и если вы придете – сразу открыла и вас к ней проводила. Я Мишеньку спать уложила, и вот – на кухне вожусь. Проходите, проходите пожалуйста! Сумки вот сюда можно!"

"Я швырнул сумку на пол, и не разуваясь пошел в спальню, туда, где некогда мы с Зиной проводили свои прекрасные, жаркие ночи. Туда, где я рассказывал ей о будущем, туда, где мы с ней когда-то строили свои планы.

Зина лежала в постели – желтая как лимон. Она не спала. Рядом лежала стопа газет, и я заметил на первой из них фотографию – я собственной персоной на сцене дворца «Россия». С микрофоном в руках и торжественной физиономией. Видимо – гимн пою.

– Ты пришел! – Зина улыбнулась, растянув в улыбке тонкие, иссохшие губы, и у меня замерло сердце, забившись потом как птичка в клетке. Женщина, некогда цветущая, красивая, холеная, была теперь как скелет, обтянутый желтой пергаментной кожей. Зина выглядела лет на девяносто, не меньше.

– Плохо выгляжу, да? – она жалко улыбнулась, и явно с трудом, села на край кровати.