Михаил Карпов

Все грустное какое-то… А знаете, тут у нас недавно зашла речь о религии…а давайте я вам песню спою одну…очень хорошую. Нравится она мне. Я ее один раз пел, когда у меня в гостях были Уланова, Высоцкий с Золотухиным и Раневская. Больше я ее не пел. Почему? А вот щас поймете…

И я заиграл.

Под небом голубым

Есть город золотой

С прозрачными воротами

И яркою звездой…

Когда я допел, наступила тишина, а потом Балу удивленно спросил:

– А почему ты сказал, что про религию? Хорошая песня, только что тут в ней такого религиозного?

– Ха! – фыркнул Сахи – ты вообще понял, о чем речь? Это же рай! Песня – про рай!

– Точно… – кивнул я – Потому ее вряд ли пропустят. Ладно, вот вам еще душевное…

Снился мне сад"

"В подвенечном уборе…

В этом саду мы с тобою вдвоем.

Допел, улыбнулся:

– Это старый русский романс. Правда, красивый?

– Красивый – вздохнула Ольга, и тут же сменила тему – Наливайте, мужчины! Все готово!

Я отложил гитару, разлили по рюмкам и бокалам (я от коньяка отказался, не люблю его), выпили, закусили. Посидели немного, еще налили. Снова выпили. После третьей рюмки народу снова захотелось музыки – душа-то поет!

– Тогда сейчас будет грустная. Казацкая песня – объявил я, и начал…

Не для меня придет весна,

Не для меня Дон разольется,

И сердце девичье забьется

С восторгом чувств – не для меня.

Когда я слышу эту песню, у меня всегда щемит сердце. Особенно, когда поет казачий хор. И похоже, что не только у меня от этой песни щемит сердце. Когда закончил, все сидели грустные, потерянные.

– Мда…умеешь ты растревожить! – вздохнул Аносов – Вот же тоску нагнал! Ну чего у тебя все песни такие грустные?

– Я и сам не знаю – покаялся я – Как ни пытаюсь что-то веселое припомнить, и не могу. Видать в душе грусть укоренилась.

И тронул струны.

Песен еще не написанных – сколько?

Скажи, кукушка, пропой…

В городе мне жить, или на выселках,

Камнем лежать, или гореть звездой? Звездой.

Мы долго сидели, за полночь. После меня пела Ольга, Настя ей помогала. Затем снова я – попросили спеть песни из тех, что я пел на концерте 9 мая.

А потом разошлись, попрощавшись. Хорошо посидели, чего уж там. Когда еще так хорошо посидим? Может, и никогда.

Комбат долго тряс мне руку, а потом тихонько шепнул:

– Вот скажи я, что ты – это ты, так никто же не поверит, черт подери!

– А ты не говори! – ухмыльнулся я.

– Не скажу. Только по-честному, какое у тебя на самом деле звание?

– Полковник, как и ты – фыркнул я.

– Я так и знал! – комбат торжествующе поднял большой палец вверх – Я знал!

***

Машина, та самая «моя» волга пришла за нами в девять утра. Мы собрали вещи, зная, что сюда уже не вернемся, и не оглядываясь сели в машину. Соратников наших уже не было – все на стрельбище. Только я с девчонками сидел «дома», дожидаясь транспорта.