Караван

А мы сейчас идем по малоизвестной части, и неизвестно, на что мы можем нарваться.

Мне и до рассказа Летящего было неуютно на открытом пространстве. После узеньких улиц города и густого частокола деревьев в лесу здесь меня охватывало ощущение уязвимости и беспомощности. Бесконечно высокое небо, откуда могут налететь хищные птицы, бесконечно широкие просторы равнины, где караван просматривается со всех сторон, так еще и в земле таятся неведомые опасности. Лес, несмотря на все, что там было, казался сейчас довольно уютным местом.

Цепочка из двенадцати повозок растянулась на большое расстояние. В лесу огромный фургон замыкал процессию, на равнине же его поставили в начало каравана, массивные флегматичные яки медленно шли, невзирая на отсутствие дороги и высокую траву, а после них оставалась широкая вытоптанная полоса, по которой вилорогам было легче продвигаться. А перед яками ехали два охранника с копьями и постоянно прощупывали впереди почву.

Мои размышления были прерваны криком со стороны каравана:

Мечник посуровел, сделал знак следовать за ним и вернулся к каравану, как и прочие охранники. Я посмотрел по сторонам, но не увидел никакой опасности. Постояв рядом с повозками несколько минут, мы вернулись на прежнее место, вот только Летящий больше не улыбался.

— У Танцора лупоглаз угодил в зубастую яму.

— Что? — мне показалось, что я неправильно расслышал его слова.

— Есть такая пакость здесь. Никто не знает, как она выглядит и что из себя представляет, потому что она зарывается целиком в землю и лишь пасть держит открытой. Стоит туда попасть чему-то живому, как она захлопывается и пожирает это.

— Но лупоглаз… он же огромный! Если эта яма такая широкая, что может съесть лупоглаза, то как ее можно было не заметить?

— Не такая уж она и большая. Танцор, как обычно, начал пируэты выписывать, — Летящий угрюмо сплюнул, — вот его лупоглаз лапой и попал в зубастую яму. А дальше она захлопывается, и все, уже не вытащить.

— Лекарь не умеет выращивать конечности, — рявкнул Летящий. — И лупоглазы плохо поддаются магии. Их магией убить сложно, а вылечить и подавно.

— И что теперь будет?

— Добряк перережет ему глотку. Так что зря ты дал своему лупоглазу имя.

Больше Летящий не сказал ни слова вплоть до вечернего привала.

Сразу после незамысловатого ужина я отправился на тренировку к Шраму, но тот отмахнулся от меня:

— Иди сам позанимайся, как я тебе показывал.

Он выглядел еще хуже, чем утром. Глаза запали, черты лица обострились, дыхание было неровным и быстрым, и он упорно избегал моего взгляда.

— Иди, тебе говорят, — грубо оборвал учитель. Я поклонился и ушел, не понимая, почему Шрам до сих пор продолжает злиться, ведь даже Добряк после единственного выговора больше ни разу не поднимал эту тему.