Вечный капитан

С четвертой стороны площади находился дворцовый комплекс правителя, состоявший из четырех зданий и внутреннего двора. Как и храмы, выходил на площадь длинной стеной главного здания, но, в отличие от них, не имел в ней окон, только дубовую дверь высотой метра три и шириной всего один. Наверное, так было удобнее защищать вход в здание. Слева от двери к стене была прилеплено одноэтажное строение из сырцового кирпича, в котором нес тяжкую службу, громко храпя, отряд из дюжины стражников. Мы бы перебили их спящими, если бы храмовый служитель не заметил нас и не завопил. Он взвыл на одной ноте, очень высокой, на какую редко способен нормальный мужчина. Сейчас кастрировать не принято, разве что насильников перед смертью, но, как мне рассказали, у хеттских служителей культа встречаются самооскопленные. Таким кардинальным способом они избавляются от главного искушения. Или, как заднеприводным, передний им ни к чему."

"Стражники мигом проснулись и похватались за оружие. Не все готовы спросонья вступить в бой. Особенно, если видишь, что врагов намного больше, что шансов победить нет. Наверное, многие стражники все еще надеются, что им снится кошмарный сон.

— Сдавайтесь, — тихо говорю я. — А если поможете войти внутрь, отпущу всех.

— Мы сдаемся, — опустив короткое копье, так же тихо произносит один из них, видимо, командир.

Остальные следуют его примеру.

— Боги покарали нас за нарушение клятвы. Пусть виновные понесут наказание, — продолжает командир стражников, то ли оправдываясь передо мной, то ли перед собой. После чего подходит к двери, стучит в нее и громко зовет: — Гаргур, открывай, соня! Важное сообщение правителю!

Проходит минуты три-четыре, после чего за дверь раздаются шаркающие шаги.

— Кому там не спится? — слышится недовольный старческий голос.

— Гаргур, впусти меня! — требует командир стражников. — Милавандцы пошли на приступ, надо доложить Уххацити!

— Сейчас открою, — произносит старик.

За дверь слышатся возня и сопение, будто кто-то перетаскивает тяжеленное бревно, после чего дверь открывается наружу. За ней стоит, держа в руке масляный светильник, тощий старик с узкой головой, покрытой растрепанными, седыми волосами. Он гол. На груди седые волосы примяты, а ребра выпирают, как у подыхающей от голода клячи.

Я забираю у старика светильник, заправленный оливковым маслом с примесью какого-то другого, из-за чего воняет исключительно погано, отдаю командиру стражников:

— Веди нас в покои Уххацити. — Заметив его колебание, нежелание становиться совсем уж откровенным предателем, напоминаю: — Свободу родственникам надо заслужить.

Старик прилипает к стене, пропуская нас.