Капитан

Холодный ветер тут же швырнул мне в лицо горсть холодного липкого снега, заставив зажмурится. Вокруг висела густая, завывающая на все лады, темень. Только по трепещущим на ветру языкам пламени, развевавшимся над факелами, можно было примерно понять, где находятся наши бойцы.

— Генри, давай за мной, — над ухом раздался голос Тура. Его здоровенная лапища схватила меня за плечо и поволокла куда-то в снежную мглу. Я едва успевал перебирать ногами, проваливающимися в глубокий, вязкий снег.

Встревоженно ржали кони. Всхрапывали и рвались с привязи, ощутимо раскачивая хлипкие стойла. Зараза. Нехватало ещё, чтоб они вырвались посреди боя.

— Давай! Надо пододвинуть эту телегу! — рука Тура отодвинула меня в сторону, к одному из деревянных бортов. И тут-же откуда-то справа раздался крик: «Навались!».

Я уперся руками и изо всех сил толкнул повозку вперёд. Слева пыхтел Тур, справа тихо матерился боец ордена. Колёса заскрипели и телега медленно, но верно начала ехать вперёд. Вдох. Шаг. Выдох. Ещё шаг. Руки болят. Снег под ногами скользит и постоянно пытается набиться в ботинки. Ветер завывает и швыряет в лицо ледяную пыль. Отчаянно ржут и рвут поводья напуганные лошади. Раздаётся удар. Скрип. И телега встаёт.

— Всё, хорош! — заорал Тур, — Хорош, блять, а не то мы вытолкаем её в чистое поле!

Я отлепился от телеги и попытался отдышаться. Но прийти в себя мне просто не дали. К нам подбежал Вернон и сунул мне в руки арбалет.

— Давай на телегу, — крикнул он, — Живее!

Я закинул самострел в повозку и сам полез внутрь. В броне это было делать жутко неудобно, да ещё и мороз то и дело норовил засунуть свои ледяные пальцы под гамбезон. В конце-концов я кое-как перевалился через высокий борт повозки, схватил оружие и встал, тяжело дыша.

Передо мной колыхалась и выла на все лады густая снежная мгла. Не было видно ничего, кроме трепещущего на ветру пламени факела, плеча Вернона, стоявшего рядом со мной и переднего борта повозки, прикрывавшего нас от возможных нападавших. И фиолетово-белых огней, смотревших на нас из ледяного сумрака.

Их было много. Почти четыре десятка пар, а может и того больше. Они ничего не делали. Просто стояли и смотрели в нашу сторону, не издавая ни звука. Но от этих, прожигающих насквозь взглядов, мне становилось не по себе. Будто бы я был мышью, на которую смотрела змея. Смотрела и собиралась её сожрать.

Ветер становился сильнее. Его порыв задул трепыхавшееся над факелом пламя, на несколько долгих мгновений погрузив телегу и нас с Верноном в гудящий и воющий сумрак. Пальцы сами собой щёлкнули, и над промасленной тряпкой вновь затрепетал небольшой язычок огня.