Капитан Валар. Призовая охота

В случае увольнения меня из армии до того, как я официально пройду комиссию в госпитале, я буду лишен и «боевых» выплат, и многих льгот участника боевых действий, и вообще окажусь чуть ли не бомжем, потому что сейчас занимаю служебную квартиру в двухквартирном доме в военном городке, и собственной жилплощади не имею. Как участник боевых действий и военный инвалид, я могу рассчитывать на получение жилплощади. Как уголовник – буду лишен всех заслуженных прав. Как вы считаете, должен я поддаться на ваши уговоры и взять на себя чужую вину, чтобы облегчить жизнь следствию? Но что тогда будет с моей дальнейшей жизнью? Понимаете мои мотивы?

– Мотивы весомые, – не мог не согласиться старший следователь. – Но они не могут служить оправданием и доказательством твоей, капитан, невиновности. Это не контраргумент против обвинения. К сожалению, на видеозаписи ты везде стоишь спиной к камере. И именно поэтому я так долго с тобой разговариваю. Повернись ты хоть на секунду вполоборота, и все разговоры прекратились бы. Тем не менее у меня нет сомнений, что это именно ты. Когда тебя задерживали – не знаю, заметил ты или нет, – но я внимательно рассматривал тебя издали. Узнать пытался. Со спины, сбоку... И узнал. Движения твои...

– Это не доказательство.

– В отдельных случаях закон разрешает выносить суду решения по совокупности косвенных доказательств. Боюсь, что в данной ситуации нам придется именно так и составлять обвинительное заключение. Хотя это дополнительная морока. Но я понял твои аргументы и, к сожалению, должен согласиться, что у тебя есть причина до последнего цепляться за возможность оправдаться. И больше уговаривать не буду.

Дверь после короткого стука открылась. Вошел человек в штатском.

– Все готово.

– Веди, – распорядился Воронец.

Далеко меня, впрочем, не увели. Конвоиров за дверью не было и на меня даже наручники не надели. Просто повели по коридору. Человек в штатском поддерживал под локоть с одной стороны, полковник Воронец – с другой. Свернули в кабинет через три двери. Я сразу определил, для чего предназначено большое окно в стене, закрытое зеркальной пленкой. С той стороны меня видеть могли, а я их отсюда – нет. В кабинете уже стояли пять человек примерно одного со мной роста, но все они были чернявые, а я светло-русый. Похожи мы были мало. Но они стояли в шеренге, в середину которой поставили и меня. Что такое опознание, я понимал хорошо. Как понимал и то, что людей для опознания следует выбирать хотя бы слегка похожих на подозреваемого, иначе оно превращается в подтасовку фактов. Но, кроме меня, такое положение вещей никого не заботило. Через пару минут у Воронца зазвонил «мобильник». Он вытащил трубку, приложил к уху и сказал:

– Протокол мне срочно подготовь. Пойдем, Смертин...