Капитан Алатристе. Чистая кровь. Испанская ярость. Золото короля

Так или иначе, продолжал он, она показала себя женщиной сердобольной и верной подругой, ибо скрашивала ему пребывание в каталажке деньгами, заработанными тяжкими трудами, за которые снимется с нее часть грехов, если, конечно, вообще можно счесть грехом заботу о том, чтобы спутник жизни ни в чем не нуждался. Вот и весь сказ. Никасио Гансуа при всей мужественности своей слегка расчувствовался на этом месте, зашмыгал носом и, устыдясь минутной слабости, потянулся за очередным стаканом, а со всех сторон послышались утешающие голоса.

– Ни о чем не тревожьтесь, – заверил его один собутыльник.

– Не оставим ее одну, в беде не бросим, – пообещал другой.

– На что же тогда существуют друзья? – риторически вопрошал третий.

Убедившись, что вверяет Марикиску в надежные руки, Гансуа припал к стакану, а Хинесильо Красавчик сопроводил воспоминание о верной марухе гитарным перебором.

– И про того, кто меня заложил, я тоже ни словечка не скажу, – посулил Никасио.

Слова эти были встречены протестующим хором: само собой разумеется, что доносчик, ввергший славного Никасио в пучину бед, будет зарезан при первом же удобном случае, ибо это самое малое, на что по священному долгу дружества может рассчитывать приговоренный: в среде тех, кто промышляет разбоем, нет греха тяжелее, чем настучать на товарищей или, пусть даже и без злого умысла, распустить язык; как бы ни был велик ущерб, как ни горька обида, но ябедничать властям – позор несмываемый, лучше уж промолчать и потом отомстить своими руками.

– Ладно, уговорили… – согласился Гансуа. – Тогда уж, если можно, не сочтите за труд пришить заодно и стражника Мохарилью: когда меня брали, он вел себя очень грубо и неуважительно.

«Будет исполнено, любезный друг, – пообещали гости, – считай, что панихида по нему уже заказана».

– И вот еще что… – малость поразмыслив, прибавил отъезжающий на тот свет. – Хорошо бы передать мой прощальный поклон и ювелиру.

Вписали в синодик и ювелира. И уже от себя пообещали, что если завтра утром окажется, что палач, не вполне проникшийся увещеваниями Марикиски, исполняет свой служебный долг с недостаточной чистотой и отчетливостью, то пусть пеняет на себя. Ибо одно дело – а дело, согласимся, есть дело, да притом у каждого свое, – спровадить на тот свет изменника или же содомита, и совсем другое – удавить гарротой порядочного человека, не соблюдя всей формы. За это придется ответить. Послушав эти и прочие, но в том же роде заверения, Никасио остался утешен и успокоен так, что лучше и желать нельзя. Он растроганно взглянул на капитана, пришедшего скрасить ему последние минуты, и сказал:

– Кажется, я не имею удовольствия быть с вами знакомым, сударь?..