Кануны

Не здороваясь, начали закуривать.

— Что это вы? Как не выспались. — Павел воткнул топор.

— Ты что, ничего не слыхал?

— Нет. А что?

Акимко Дымов сплюнул.

— Пока ты тут тюкаешь, тебя Игнаха в кулаки записал!

Павел хмыкнул.

— Он меня давно записал, еще на казанскую. Ну и что?

— А то, что он и меня. — Нечаев подкинул топор, сильно всадил в чурку. — Полторы сотни налогу…

Акимко выматерился и встал.

— Ты бы поглядел, что в деревне делается! Надо идти. Да вон и за тобой бегут.

Павел поглядел в поле, сердце тревожно екнуло. От деревни к мельнице, без фуражки и пиджачишка, бежал Сережка.

XVIII

То, что творилось в Шибанихе, было ни на что не похоже. Суматоха не суматоха, паника не паника, а какая-то сутолока, похожая на ту, которая бывала в масленицу либо на святках. Только все по-иному.

В прошедшую ночь не спала половина деревни. Во многих домах до утра горели фонари и коптилки. Поутру бабы, выпуская скотину, начали бегать из дома в дом, в иных подворьях нет-нет да и слышался женский плач либо мужицкий матерный крик. Коровы, телята и овцы, неприкаянные, бродили в проулках, вся животина чувствовала тревогу и недоуменно, надсадно блеяла, мычала, всхрапывала. Подростки и непроспавшаяся ребячья мелюзга путались в ногах у старших. Ни за что ни про что получая тюмы и подзатыльники, иные пробовали реветь, но тут же стихали: на них не обращали внимания.

«Господи, господи, — старухи поднимали глаза к иконам, молились, не зная, чем пособить сыновьям и невесткам. — Спаси, пронеси…»

Народ копился то тут, то там.

Мужики здоровались, перекидывались невеселыми мнениями, бабы кричали напрямки через улицу. Иные уже причитали по избам и в банях.

Данило Пачин по старому с Павлом уговору привез кое-какие железные и деревянные заготовки, припасенные плашки, наконечники для пестов, скованные тем же Гаврилом Насоновым, и другую мелочь.

Хоть и не одобрял Данило затею Павла, но куда денешься? Он чем мог помогал сыну в строительстве.

Данило привязал кобылу к черемухам, вымыл в канаве сапоги. В избе он снял шапку, перекрестился.

— Ночевали здорово! — и расцеловался с дедком и Иваном Никитичем.

— Ой, сват, — Аксинья всплеснула руками, — гли-ко, ты несчастливый-то, ведь только-только со стола убрала.

— Бог с тобой, сватья, поехал — чаю напился.

Данило погладил Сережку по голове, спросил, каково учится, и подал пару глазированных пряников. Снял тяжелый, перешитый из шинели кудельный пиджак, повесил на гвоздь.

— Садись-ко, садись, сват! — обрадовался дедко Никита. — Порассказывай…

— Да чево говорить, Никита Иванович? Вроде все ладно. Скотина здоровая.

— А измолотили-то все? — спросил Иван Никитич.

— Управились, слава богу.

— А у нас ячменю еще овина на два, — заметила Аксинья. — Да и до гороху не дотыкивались.