Кануны

Данило, медленно переставляя ноги, сам пошел ставить самовар. Но из кути пришла Катерина. Она растваривала там пироги.

— Это чево у меня с мужиком-то? Ноги-то будто взаймы взял. Садись, Миколай Миколаевич, садись. Самовар нараз и вскипит.

Микуленок взял налитую Данилом стопку, кивнул на попа.

— Верно, — согласился Данило. — Пусть-ко благословит.

Он начал дергать Николая Ивановича за подрясник, но от этого поп храпел, казалось, еще сильнее.

— Пустое дело, спит. — Данило отступился. — Не восстановить пушками. Чево, Миколай Миколаевич, на собранье-то?

— Игнаху с должности сняли.

— Неладно. Неладно, хоть и прохвост.

— Чего неладно? Все ладно.

— Нет, брат, неладно. Он теперече по верхам пойдет, только хуже наделали. Давай-ко держи.

Микуленок выпил. Голодный день сказался сразу же, и он выхлебал целое блюдо щей, которые принесла Катерина.

— Как жить-то будем? — не допил свою стопку Данило. — Вроде бы неладно дело идет…

— Ой, полно говорить-то! — Катерина принесла и разрезала полубелый рыбник. — Живи да живи, здря и тужишь-то.

— Цыц! — неожиданно взбесился всегда спокойный Данило. — Здря тужишь! Понимала бы что!

— Да я чего эдаково сказала-то?

— Ничего.

Микулин сдержал усмешку: очень уж неумело цыкнул на жену Данило.

После второй стопки хозяина совсем пригнело к столу, и его отвели за шкап на кровать. Катерина постелила Микулину рядом с попом, на полу, погасила огонь.

Была масленица, была невьюжная ночь. Вся Ольховская волость спала, только задлявшийся в гостях Судейкин еще не приехал домой. Он вез на Ундере Нечаева и Носопыря. Остальные шибановцы были уже по домам. Подгулявший в Ольховице Нечаев рассказывал, какой У него родился парень, говорил, что осенью обязательно купит Петрухе хромку, и, обнимая Носопыря, пел:

Задушевный брат, товарищ,Вызывают в мезонин,В мезонин-то бы нетто,Да под конвоем-то пошто!"

"«Пойду ли я в бедняки? — шумел Нечаев на весь лес. — За пятерку-то. Да ни в жисть!»

Была масленичная ночь, волость спала. Давно потухли огни в деревнях. Лишь в Ольховице, на самом верху, в мезонине, светилось окно. Сопронов, бледный и похудевший, сидел за столом, писал на серой нелощеной бумаге:

«…товарищу Меерсону от секретаря Ольховской ячейки И. П. Сопронова. Довожу до сведения о контрреволюции в Ольховском ВИКе и всей нашей волости, как во-первых о председателе Лузине и протчих членах ячейки. Товарищ Лузин много раз сидел на квартире у бывшего помещика Прозорова В. С. вместе с благочинным Сулоевым и пили чай, при проверке тов. Лузин бросил рукой газету „Правду“. Давал незаконно кредит зажиточным, снижал самообложение, не поставил в известность о решенье губисполкома о кулаке Пачине. Требуется немедленно обжаловать решение губисполкома о Пачине как незаконное в выше стоящих.