КаМаЗ и Ч.М.О.

Но, вполне может быть, что картинка эта к полуночи превратиться в тыкву. Хотя бы потому, что, учитывая, сколько бухла она в себя впитала, уже совсем скоро ее вывернет наизнанку.

— А какую книгу вы читали последней, Михаил Захарович? — вдруг задала вопрос Олеговна, умудряясь смотреть на меня максимально надменно над оправой перекошенных очков.

— Хочешь убедиться, что я дурак, или наоборот?

— Просто любопытно. Я вот, например, очень много читаю.

— То-то я вижу ты сегодня дохрена начитанная.

— Как писал Эрнест Хемингуэй: место избавления от печали — бар, а не литература.

— Ну, тогда эту книга я знаю наизусть, — дернул я бровью и боковым зрением уловил, что училка начала как-то странно себя вести, ерзая задницей по сиденью. — Что с тобой? У глистов переселение?

— Я писать хочу, — хныкнула она, сведя колени вместе. — Очень сильно. Я пока пела, очень сильно терпела.

— Весь бар во время твоего пения очень сильно терпел. Терпи до дома.

— Я не дотерплю. Остановитесь! — потребовала Олеговна, дернув ручку двери.

— Ты на проезжей части сядешь? Твою мать! — рыкнул я недовольно, понимая, что если не высажу ее как можно скорее в какой-нибудь сугроб, то она обоссыт мне сиденье. — Терпи минуту, сейчас на старую стройку свернем. Там присядешь.

— Минута — это очень долго. Вы не могли бы быстрее? Уже сил нет терпеть.

— Сожми все губы, какие есть, терпи и не говори мне под руку, когда я нарушаю ПДД. Всё, вытряхивайся.

Припарковавшись за домом, строительство которого остановили еще года три назад, я разблокировал все замки в машине и взглядом проследил за тем, чтобы училка не разбила свою башку ни об какой камень или выпавший кирпич.

Пометавший по территории у дома, Олеговна, наконец, нашла сугроб, достойный того, чтобы его обоссали, а затем стала задирать пальто, платье и копошиться под ними дольше, чем мы сюда ехали.

Закатил глаза и отвернулся от дамочки, когда она в реверансе приседала задницей на сугроб.

Примерно через минуту Олеговна вернулась в машину и с самым ученым видом вгляделась в мое лицо через толщу линз.

— Правильно ты села. Правильно, — произнес я, поняв, что она пытается разглядеть в моем лице. — А теперь пристегнись.

— А я не умею, — попыталась она не глядя нащупать ремень безопасности. — Не получается.

— Как ты только до тридцати дожила-то? Из школы сегодня первый раз, что ли, вышла, после того, как в первый класс пошла? — пристегнул я ее.

— Мне двадцать пять, — заявила Олеговна гордо. — И я не живу в школе. У меня своя квартира есть, вообще-то.

— Так вот куда уходят все деньги, что я сдавал на шторки!

— Это миф и клевета, — уперся мне в щеку указательный палец с острым ногтем. — И на шторки я ни разу не собирала с родителей. И я петь хочу. Включите музыку.