Калямбра

Комбриг наверх еще не докладывал, потому что сидел и считал до ста. Он решил доложить при цифре сто.

– Бляди! – сказал он друзьям, когда все разрешилось. – Так глухонемым с вами станешь!

А «Чирок» завод поставил новый, со следующего 1003 заказа.

В МАРСЕЛЕ

А хорошо летом в Марселе. Правда, в Париже летом, наверное, еще лучше, но в Париже я не был, а в Марселе был. В Марселе хорошо.

Мы туда с дизелюхой пришли. Был такой дружеский визит в середине восьмидесятых, в который не постыдились включить и нашу дизелюху.

Ну, то, что на ней все сияло, об этом говорить не приходится: ради заграницы и дружеских чувств к иностранному народу мы так лижем матчасть, что даже внутри этой матчасти пахнет только ответственным моментом. А уж как перед убытием в город Марсель нас старались одеть, обуть и накачать всем необходимым наши любимые противолодочные тылы, уж как старались! Это было одно сплошное загляденье и больше ничего. Даже матросов одели во все новое и скрипучее.

В Марселе время текло и быстро, и густо. Насыщенным оно было в Марселе: визиты, экскурсии, встречи, улыбки, попытки встать поближе к француженкам, поддержать их за что-нибудь или рукой рядом провести, чтоб понять, наконец, чем же они отличаются от родных и уютных дам.

Все это так. Все это было, но вместе с тем нужно отметить нарастание того, что называется головокружением и пресыщением, когда хочется побыть одному и отдохнуть от грохота цивилизации, пошляться по пирсу, покурить, посмотреть на море со стороны побережья, процедив во время смотренья несколько русских, до боли знакомых фраз.

В эти мгновенья взор твой рассеян, и сам ты туманный, замечаешь лишь то, что дышит с тобой в унисон.

Но страдать можно и вдвоем. Офицеры, к примеру, могут страдать вдвоем, а могут и большим количеством. Вдвоем они ходят во время страданья, а большим количеством они стоят и курят в отведенных для этого местах, и болтают, болтают…

Этого невысокого сухонького старичка в светлом летнем костюме приметили давно. Бывал он на пирсе почти ежедневно. При этом он всегда старался держаться поближе к офицерским сборищам. Видно было, что он настороженно ловил обрывки фраз. Во всем его облике ощущалось что-то болезненно-старчески-птичье. Наверное, так волнуются древние гусаки перед общим отлетом, когда они уже не в силах подняться в воздух.

Вместе с тем он держался с той долей старомодного достоинства, которое исключает легкость в оценках.

И все-таки несколько слов о нем было сказано: что-то о том, что нехорошо подслушивать. Со смешком.

До старика долетело, и тогда все услышали его голос:

– Не извольте беспокоиться, молодые люди, – сказал он мягко на чистом русском языке, – я не филер, ручаюсь честью.

Наступила неудобная заминка.