Калиновый мост

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В груди все еще горячо. Так просто. И так много…

— И я соскучился. Безумно, — признался ей, жарко целуя мягко распахнутые губы. Обхватил руками всю Лэлю, испытывая почти невыносимую, изгладывающую потребность спаять их, неразделимыми сделать.

Оторвался на минуту, отклонился немного, обхватив одной ладонью лицо Лэли. Посмотрел в любимые фиалковые глаза…

И застыл, моментально растеряв благодушное настроение. Тот самый холодок, что леденил душу всю дорогу, вырвался вновь на первый план. Мышцы сводить судорожной готовностью начало.

Потому что в глазах Лэли какой-то дикий, невыносимый для Захара страх клубился. Переливался тревогой и тоской.

Откуда?! Что?! Ведь не тревожило ничего, когда по телефону разговаривали. Сам виноват? Всполошил любимую? Так не проронил же ни слова… Или она то, что у него внутри бушевало, «услышала», уловив, как уже случалось, даже через телефонную связь?

— Ты чего испугалась? Почему дрожишь? — вновь притиснул к себе крепко-крепко, так, что ладонью голову накрыл, заставил уткнуться в плечо ему лицом. — Случилось что-то, моя бесценная?

— Не знаю, — Лэля и сама его крепко-крепко обняла, как с облегчением спрятавшись в убежище плеча Захара. — Нет, вроде бы. Да только после твоего звонка мне так тоскливо стало вдруг, — тихо вздохнула она, признавшись. — Как после того сна про церковь… Но ведь нет никакого повода. А мне точно душу вынули и внутри пустота. И так страшно за тебя было… А еще словно это я виновата! Во всем… — она всхлипнула, совершенно сбив Захара с толку. Попыталась еще глубже зарыться, как под кожу ему забраться.

— В чем виновата, любимая? — начал успокаивающе гладить ее волосы, распуская косу, которую Лэля уже вновь умудрилась затянуть до невозможного, вместо свободной прически, что Захар утром ей сделал.

Распутывал прядь за прядью, растирая кожу под волосами, ритмично, мерно, забирая этот страх и отчаяние, что просто-таки выплескивалось из любимой.

— Во всем! — как-то совсем по-детски отозвалась она, несвойственным себе голосом даже. — И что мама умерла, это ведь из-за меня все. А теперь и на твою голову беду привела. Правду та старуха кричала. Все правы…

Захар уже мало что понимал, вообще. Но от ее слов у него челюсть ломило, как от нарыва.

Мама? Лэля о той не вспоминала и не заговаривала больше с их первой ночи. К чему сейчас? Да и что происходит?!

Голос девушки ломался, мешался с всхлипами. А ведь только что улыбалась! Теперь же — настоящая истерика! И не помогают его осторожные попытки, пусть и продолжал стараться успокоить. Лэлю, как лавиной, этой тоской накрывает, он ощущает.