Ты пахнешь как мечта

Он словно чувствует, что со мной что-то не так, потому что я не произношу ни единого звука, чтобы он мог услышать, что я плачу.

– Все хорошо, – вру и пытаюсь выбраться уже более агрессивно. Нужно умыться и обязательно подышать свежим воздухом, потому что в комнате все пропахло Демидом, это действует на меня как-то странно.

– Ты маленькая врушка, Есения Андреевна, – говорит негромко, а потом так резко переворачивает меня на спину и оказывается сверху, держа мои запястья по бокам от головы, что я задыхаюсь на пару секунд, не успевая понять, что происходит.

Он полулежит сверху, фиксируя ноги и держа мои руки, обездвиживая. Я почти его не вижу, в комнате слишком темно, но глаза даже в таком мраке сияют и словно дыры во мне сверлят.

– Ты – маленькая врушка, – он наклоняется и целует меня в нос.

Я ничего не понимаю! Я вообще ничего не понимаю! Что случилось за один день? Что могло произойти, что все изменилось настолько быстро?

– Неправда, – пытаюсь возразить.

– Правда. Говоришь, что не плачешь, а у самой глаза на мокром месте. – Он наклоняется снова и целует меня в закрытые веки.

Мне хочется умереть от этой нежности и заботы. Нас словно перенесло на шесть лет назад. Мы встречались всего год, и это было лучшее время в моей жизни. Еще не слишком долго вместе, чтобы нас мог сожрать быт или что-то такое, и не слишком мало, чтобы стесняться проявлять какую-то близость. Демид всегда был заботливым, но в то время – особенно. И сейчас я словно снова там…

Он касается губами совсем нежно: век, бровей, щек, а потом едва ощутимо губ. И снова как током бьет, больно и до дрожи. Я не знаю, стоит ли ответить ему. Я – не знаю, но мое тело не думает совершенно.

Я прихожу в себя, когда мы уже целуемся. Горячо и страстно.

Демид – на мне, мои ноги вокруг его талии, а пальцы рук царапают спину.

Это невозможно. Мое тело точно лучше знает, чего я хочу. Кого я хочу.

– Я никогда не отпущу тебя больше, слышишь?

Вскрикиваю, когда он оказывается внутри. У меня давно никого не было, и все его вторжения довольно шокирующие.

Но он тормозит немного. Замедляется и снова включает нежность. Это несравнимо с тем разом у стены в прихожей. Это что-то совершенно иное. С другой энергетикой, но все еще такое же сладкое.

Он медленный, но резкий. Настолько, что каждый толчок заставляет задыхаться. Из груди рвутся задушенные стоны, глаза закатываются, а руки дрожат.

– Хочешь немножко покомандовать? – спрашивает, и в голосе слышу хитрую улыбку. – Или все еще стесняешься?

Я стесняюсь. Это очень странно, наверное, в двадцать семь, но я ничего не могу с собой поделать.

И Демид помнит, видимо, что и раньше я очень стеснялась. Но его ехидная усмешка… Она не дает мне отступить.