Кабы я была царица...

Хотя на каменном лице его вообще никаких эмоций не наблюдалось. В отличие от нее самой. Она вдруг почувствовала, как отчаянно дрожат у нее уголки губ, несмотря на трагическую Томочкину ситуацию. Будто ей изо всех сил приспичило, ну просто очень приспичило взять и расхохотаться! Даже неловко стало перед Иваном. Сестра урыдалась вся, а она тут улыбается. Хорошо, что Иван от нее в этот момент уже отвернулся. Подойдя к Томочке, произнес решительно:

– Поедемте, Тамара. Я на машине. По дороге расскажете, что там у вас произошло…

* * *– … Вот так я худо-бедно и попыталась личную жизнь устроить… – закончила свой грустный рассказ Тамара, искоса глянув на невесть откуда взявшегося защитника. Показалось ей, что он будто ее и не слушал. Не посмотрел даже в ее сторону. Странный какой-то парень. Хоть бы слово сочувственное из себя выдавил иль улыбнулся маленько. Интересно, откуда он вообще взялся? Сосед, что ли, с верхнего этажа? Так он вроде с цветами шел… А цветы… О господи, так он же их Сонюшке отдал! Кавалер, что ли? Но опять же – откуда у Сонюшки кавалер мог взяться? У нее и подруг-то толком никогда не водилось…

– А ты это, Иван… Ты откуда вообще появился-то? – тут же озвучила она свои душевные сомнения. – Что-то я тебя раньше в том доме не видела…

– Нет, я в том доме не живу. Я к вашей сестре шел, – сосредоточенно глядя на дорогу, спокойно ответил Иван.

– К Сонюшке? – на всякий случай уточнила Тамара.

– Да. К Соне. А что?

– Да ничего… Просто странно мне все это. У Сонюшки – и вдруг кавалер завелся…

– Я не завелся. Я до звания кавалера пока не дотягиваю. Наверное, я просто ее… знакомый.

– Что ж, ладно. Знакомый так знакомый. А мои знакомцы видишь, что со мной творят? Один отравил да обокрал, другой буйным алкоголиком оказался. Не надо было мне, конечно, события торопить да в дом их пускать, я понимаю… Да только хотелось побыстрее счастья семейного похлебать, сроду я им не питалась, этим счастьем-то! Не знаю даже, каково оно на вкус. Вот и нахлебалась досыта. Ты, поди, осуждаешь меня, да?

– Нет. Не осуждаю.

– Ну, так посмеиваешься изнутри, наверное… Вы молодые, вам все кругом смешным кажется.

– Нет. И не посмеиваюсь. С чего вы взяли?

– Так ты помалкиваешь, не говоришь ничего. Я тебе все как есть рассказала, а ты молчишь, как партизан. Вот я и подумала…

– Да я как-то… не умею много разговаривать, – будто извиняясь, пожал Иван могучими плечами. – Да и внешность моя не особо к разговорам располагает. Не умею эмоций выдавать, которые задушевной беседе соответствуют. Разучился. Лицевые мышцы были парализованы после ранения, так что у меня теперь со всем этим хозяйством, с общением то есть, большая напряженка. Вот и помалкиваю чаще, чтоб людей не смущать…

– Так ты воевал, значит?

– Да, было дело.

– Надо же.