Кабы я была царица...

Вот странно – почему-то раньше она себя считала сильной женщиной, способной противостоять любым жизненным неприятностям, и сама могла кого хошь обидеть, и за себя постоять, а тут… Ослабла будто. Неужели все женщины только в трудностях бывают сильными? А когда послабка в этих трудностях выпадает, когда поманит хорошая жизнь возможностями, тут и приходит проклятая растерянность, и сделать с нею ничего не можешь? Конечно, не можешь, когда все твои мечты разбиваются вдрызг о пьяный кулак…

Остановившись, Тамара огляделась – куда теперь идти-то? В милицию, что ль? Так там опять скажут, как те, давешние, – сама во всем виновата… Да и ночь почти на дворе, надо бы хоть куда голову приткнуть. Что ж, придется к Сонюшке ехать, на другой конец города…"

"В автобусе, заняв место у окошка, она вынула из сумочки пудреницу, глянула на себя в круглое зеркальце. Оно тут же услужливо выхватило наплывающую багровость под глазом, грозящую перейти со временем в здоровенный синюшный фингал. Кондукторша, сложив руки на ремни своей сумки, встала над ней участливо, поцокала языком:

– Это кто ж вас так разукрасил, женщина? С мужем, что ль, подрались?

– Ну да… С мужем… Я сейчас… Я деньги на билет достану… – бестолково засуетилась по карманам Тамара.

– Да ладно… Так поезжай. Чего уж, – великодушно разрешила кондукторша, вздохнув и покачав жалостливо головой.

Именно эта солидарная бабья жалость и доконала Тамару. Отвернувшись к окну и закрыв лицо руками, она заплакала, сотрясаясь полными плечами. Господи, за что? За что к ней так несправедлива судьба, господи? Она же не так много у нее просила, она же мечтала не о принце каком, а об обыкновенном мужикашке, таком, какой есть под боком у всех ее знакомых женщин… Чтоб так же иногда, подперев щечку, пожаловаться в женской компании – мой-то, мол, вчера опять на бровях пришел… И еще ей почему-то всегда очень обидно было, когда такая вот жалобщица вдруг начинала ей приговаривать: завидую, мол, тебе, Тамарочка! Счастливая ты! Одна живешь, у тебя такого безобразия в доме нету! Что-то очень уж оскорбитель но-обидное для нее, для Тамары, звучало в этой неуклюжей зависти. Вроде как не завидовала, а, наоборот, очень даже высоко поднимала себя над ней та жалобщица…

Наплакавшись, она затихла, стала смотреть, как бегут за окном расплывчато-мокрые огни города. Редкие пассажиры заходили на остановках, отряхивали от дождя сложенные зонты, и они висли брезентом, как мокрые вороньи крылья. Им, пассажирам, хорошо. По крайней мере, домой едут. А она…

Вдруг прошла по ней, будто огнем опалила, вся ее будущая жизнь. Не прошлая – бог с ней, с прошлой. Именно будущая. Как-то враз вдруг поняла – не будет у нее никакого семейного счастья. И мужикашки под боком тоже не будет. Никакого. Ни пьющего, ни трезвого.