Это не любовь

вчера мельком не считается.

И это вообще было странное чувство. Она ему мешала расслабиться, не давала вести занятие спокойно и уверенно, как вёл обычно, хотя ничего и не делала. Просто была. Она мешала, как саднящая ранка, как песчинка в глазу. И в то же время внутри клубилось приятное тепло только потому, что она тут. Когда-нибудь он свыкнется, обуздает наконец эмоции, научится не думать и не реагировать на неё. Просто на это нужно немного времени, вот и всё.

После семинара Аксёнова сама к нему подошла – вот уж чего он совсем не ожидал. И был, конечно, не готов к разговору. Хотя сам же давал ей задание. Забыл. Прав Сумароков, он действительно стал какой-то рассеянный."

"Пришлось лихорадочно соображать, когда сможет выслушать этот доклад. Её близость сбивала, никак не давала сориентироваться в расписании, мешала вспомнить, кому, что и когда он пообещал. Мелькнула малодушная мысль – может, аттестовать её так просто? Без всяких докладов. Но сам себя одёрнул. Дело тут даже не в его принципиальном подходе к оценкам: «никаких натяжек и поблажек», а в том, что ещё с юности слышал от матери правило: «Если учитель даёт ученику задание, он обязан его проверить».

– В понедельник, после третьей пары, – назначил наконец, с трудом представляя, каково будет остаться с ней наедине вечером, когда и среди бела дня в переполненной аудитории его всего выкручивает.

54

Вторая и третья пара прошли обыденно.

Потом Анварес заглянул, как и обещал, на кафедру к Сумарокову. Общались чуть больше часа, а ощущение было такое, что старик хорошенько промыл ему мозги. Даже не в плане самой диссертации, а в целом. Будто просёк, что в голове Анвареса сейчас творился хаос, что приоритеты если не сместились, то утратили свою непоколебимость. В общем, вроде как ненавязчиво Сумароков постарался вернуть своего подопечного в нужную колею.

«Всё так, прав старик, надо собраться», – думал Анварес, спускаясь в спортзал, откуда исходил вибрацией низкий бит.

Видимо, танцы шли в полном разгаре. Соваться в эту развесёлую тусовку не хотелось совершенно, но Лариса ждала, уже дважды звонила, интересовалась, где он.

Анварес приоткрыл двери, ступил в мерцающий огнями полумрак. Остановился на пороге, давая глазам привыкнуть.

Сердце вздрогнуло и заметалось раньше, чем он осознал, что в двух шагах от него стоит Аксёнова.

Тогда ещё была возможность отступить. Даже когда она пригласила его на танец, можно было как-то вежливо выкрутиться. Но он поддался минутной слабости. Опять. Хотя прекрасно понимал – не надо, нельзя. И всё равно пошёл с ней. Не устоял. Слишком уж велико было искушение. Какой же дурак! Безвольный, бесхарактерный дурак!

И конечно – стоило почувствовать её вживую, ощутить её тепло, её запах, как рассудок помутнел.