Это лишь игра (СИ)

– Да я вижу, – усмехнулся я, пряча руки в карманы. К вечеру сильно похолодало. – Всё, давайте, расходимся. Черный, ты там как, встать можешь?

Он так и лежал у наших ног, но тут сразу зашевелился. Кряхтя и шатаясь, поднялся. Начал отряхиваться, шмыгать носом, подтираться рукавом.

– Живи пока, сука… – процедил Сенкевич. – Потом договорим.

– Да пацаны… вы чего? – заныл Чернышов. – Ну, косячнул я, да… но я же признал свой косяк…

– Косячнул он, сука, – снова попер на него Шатохин.

Чернышов сразу отклонился.

– Ну, пацаны, я же…

– Я же, я же, – передразнил его Гаврилов. – Ты нас всех подставил, как падла последняя…

Сзади многозначительно кашлянул Василий. Наши, вздрогнув, оглянулись. И сразу присмирели.

– Ну ладно, пока, – по очереди подали мне руку и быстро ушли.

– Это… спасибо, – промямлил Чернышов, обращаясь ко мне, – я не…"

"Я даже слушать его не стал. Развернулся и пошел к машине вместе с Василием.

***

Наутро Василию пришлось заехать на заправку, и я опоздал в школу. В кои-то веки. Зато столкнулся на лестнице с Третьяковой.

Сверкая глазами, она несла какую-то ахинею в защиту Чернышова – тот, видимо, ей вчера поплакался.

А я, сам не знаю почему, стоял и слушал этот бред. Даже отвечал ей там что-то. Хотя в любой другой раз просто прошел бы мимо, даже не взглянул бы и останавливаться не стал.

Глаза у нее, кстати, темно-карие, как крепкий кофе или горький шоколад. И блестящие. Пока она распиналась, я видел в ее зрачках себя. В смысле, свой силуэт.

На последнем уроке Чернышова призвала к себе директриса. Шел он к ней как партизан на допрос, и, уходя, бросил нашим, мол, никого не выдам, никому ничего не скажу.

Не понимаю абсолютно, что в нем нашла Третьякова…

18. Герман

Наши решили отомстить заодно и англичанке. Михайловская предложила это еще перед шестым уроком.

Все сразу обернулись на меня. Типа: будем или нет?

Я не стал реагировать. До этой англичанки мне нет никакого дела. Да и до наших, по большому счету, тоже. Однако было интересно, как этот местный заговор воспримет Третьякова.

Лена, ожидаемо, вся подобралась, словно ее так и распирает от негодования, но она, что есть сил, крепится. Жаль, лица ее с моего места не видно. А ее дружок Петя, конечно, сразу занервничал, стал беспокойно елозить.

Сначала зашел разговор о том, чтобы сбежать. Все, кроме Лариной, вдохновились, хоть мне и не понять смысла такой мести.

– Герман, а ты пойдешь на английский? – обратилась ко мне Михайловская, ища поддержку.

И сразу спор прекратился, все повернулись, замерли, смотрят, ждут. Даже Третьякова оглянулась.

Идиотизм какой-то. Мышиная возня. Но столько напряжения и пафоса, как будто они сейчас обсуждали что-то немыслимо важное, а не банальный прогул.

– Обязательно, – разочаровал я Михайловскую.