Эта больная любовь

Мысль о том, что, возможно, он уже сделал это, проносится сквозь меня, и что-то вроде лесного пожара распространяется между моих бедер, заставляя меня немедленно почувствовать груз вины тяжелее, чем одеяло, обернутое вокруг меня.

Внизу открывается входная дверь, отрывая меня от моих мыслей, и я понимаю, что опаздываю. Мое тело болит от нехватки энергии. Такой, какая всегда бывает перед тем, как встать и быть готовой к такому важному событию.

— Бра-йо-ниии! — слышу я раздраженный голос брата с первого этажа.

Его неуклюжие шаги поднимаются по деревянной лестнице нашего двухэтажного дома, пока он не появляется у моей двери. Его мускулистое телосложение, выглядящее подтянутым под рубашкой и брюками, до сих пор удивляет меня. Раньше он был таким слабаком. Тощим слабаком. Но когда наступает зрелость, мальчики и правда становятся мужчинами. Просто об этом отвратительно думать в отношении собственного брата. Он прекрасно справляется со своим раздраженным выражением лица, а его фирменные светлые кудрявые локоны сегодня ярче. Вот как влияют на человека выходные, проведенные на реке с соседями по комнате в колледже.

Нехотя я протискиваюсь мимо него, встаю с кровати и иду в ванную. Я смотрю на свое отражение, хватаясь за концы волос, чтобы распутать колтуны, образовавшиеся после ещё одной ночи беспокойного сна. Это было несправедливо. Я всегда мечтала быть блондинкой, как все члены моей семьи. Барет получил гены, которые должны были передаться мне. Мои мать и отец были светловолосыми, высокими и худощавыми. Мой брат последовал их примеру, и теперь его рост возвышается надо мной, хотя он немного набрал массы. Но, несмотря на это, как чернильная клякса, на свет появилась я с волосами, черными как ночь.

Темные волосы, фарфоровая кожа. Дьявольская кукла. Они никогда не говорили, что думают обо мне именно так, но их глаза с едва уловимым неодобрением кричали о том, что это непреднамеренный ярлык.

Мама всегда беспокоилась, что в этом есть какой-то скрытый смысл. Библейское предупреждение, в котором нужно было заверение, чтобы его искоренить. Они были строги со мной. Строже, чем с Баретом. Я поняла и приняла это, будучи младшим ребенком, а также единственной девочкой, и еще больше стремилась доказать свою значимость в семье и в церкви.

— Почему ты не готова? Сегодня Индукция! Мы должны были быть там рано, — простонал Барет, прислонившись головой к дверной раме.

— Я… я, наверное, проспала, — извиняюще говорю я, удивляясь своему сну, который мог быть или не быть под наблюдением. — Это не займет у меня много времени.

Заплетая волосы, я иду в свою комнату, чтобы взять ожерелье с крестиком с тумбочки. Это подарок моего отца на моё шестнадцатилетие, в честь моего воздержания.