12 шедевров эротики

Не знаю, может быть, это только мои предположения, и к тому же злорадные предположения?

Во время отсутствия моего хозяина и его кузины я старалась привыкнуть к своему новому месту. Находясь у раскрытого настежь окна, я развлекалась созерцанием жизни на дворе большого парижского дома. Дни очень длинные в середине июля; лампы зажигают только около девяти часов.

Стояла страшная жара. В воздухе носилась пыль и чувствовалась гроза. Было очень трудно дышать.

Сначала я осмотрела все окна, находящиеся передо мной. Взгляда кушетки никто не боится; от нее никто не прячется, совсем напротив. Я не помню ни одного случая, при каких бы обстоятельствах это ни происходило, чтобы я могла вызвать чувство стыда у какой-нибудь дамы или господина.

Я, таким образом, увидела нашего соседа-профессора очень легко одетым, короткий халат его спускался только до колен. Колени профессора были так же голы, как и его голова; но я, улыбаясь, заметила у него над туфлями у лодыжек несколько маленьких пучков волос, подобно тому, как у кур растут перья на лапках. Он важно курил свою трубку, и его глаза под очками как будто рассматривали колечки из дыма… Но я тут же убедилась, что он смотрел на гризетку из третьего этажа. Можно быть профессором университета и в то же время обладать довольно чувствительным сердцем. Мне кажется, что во всем доме только они двое оставались дома. Зачем же им было стесняться?

Через четверть часа, когда трубка была выкурена, что сделал профессор? Он закрыл окно почти в тот же самый момент, когда в его дверь постучали.

Это, вероятно, была маленькая гризетка."

"Не правда ли, никто не станет меня уверять, что когда принимают 13 июля в восемь часов вечера в халате маленькую гризетку, которая должна очень много думать о завтрашнем дне, то совсем не для того, чтобы дать урок ей греческого или латинского языка. К чему бесполезные слова? Немного позже я уже точно знала в чем дело, потому что когда была зажжена лампа, я ясно видела через тюлевые занавеси силуэты двух субъектов, одетых более или менее одинаково; но я должна сознаться, что сорочка барышни была длиннее халата господина. Несмотря на весь интерес этого открытия, мое внимание отвлеклось от нескромного окна, и я вмешалась в разговор, который начала между собой окружающая меня мебель. Кровать, эта надутая особа, с президентской важностью говорила, обращаясь к маленькому стулу, креслу, зеркальному шкафу и пуфу из позолоченного дерева, который там, на моем старом месте, уже не блестел из-за наступивших сумерек:

— Наш хозяин, по-видимому, исключительная натура, но едва ли он заслуживает похвалы с нравственной стороны. Действительно, мы все знаем его подругу, которую мы обожаем: он же ее обманывает без всякого стеснения.