12 шедевров эротики

Но перед моей решимостью она должна была покориться…

— Я так привыкла к вам теперь! — сказала она со вздохом. — Ах! у меня нет счастья!..

Но гораздо больше было ее огорчение, когда неделю спустя Жозеф в свою очередь пришел к ней с заявлением, что так как он слишком стар и слишком устал, то и не может больше продолжать служить у них и нуждается в отдыхе.

— Вы, Жозеф? — вскричала барыня, — вы тоже?… Это невозможно… Значит, проклятье тяготеет над Приерэ! Все меня покидают… всё меня покидает…

Барыня плакала. Жозеф плакал. Барин плакал. Марианна плакала…

— Вы уносите с собой всеобщее сожаление, Жозеф!..

Увы! Жозеф уносил с собой не только их сожаления… он уносил также их серебро!..

Когда я ушла из Приерэ, я задумалась над своим положением, я была смущена… Меня нисколько не мучила совесть, что я буду пользоваться деньгами Жозефа, крадеными деньгами — нет, это было не то… какие деньги не краденые? Но я боялась, чтобы чувство, которое я испытывала к Жозефу, не оказалось скоропреходящим любопытством. Жозеф приобрел над моим умом, над моим телом влияние, которое, может быть, не будет продолжительным? А может быть, это только временное извращение моих чувств!..

Были минуты, когда я спрашивала себя также, не мое ли только это воображение — вообще склонное ко всему исключительному — сделало Жозефа таким, каким я его видела? Не был ли он в действительности простым зверем, крестьянином, не способным даже на красивое насилие, на красивое преступление? Тогда последствия моего замужества были бы ужасны… И потом — не необъяснимая ли это на самом деле вещь — я немножко сожалела о том, что не буду больше служить у других… Прежде я думала, что приму с большей радостью весть о моей свадьбе. Ну так этого теперь не было! Быть прислугой, служить другим — это должно быть в крови человека. А может быть, мне будет недоставать зрелища буржуазной роскоши? Я представляла себе мой маленький дом, строгий и холодный, как дом рабочего, мою скудную жизнь, лишенную всех этих красивых вещей, всех этих красивых тканей, которые так приятно было трогать руками, лишенную всех этих красивых пороков, которым мне доставляло удовольствие служить! Всего этого я хотела касаться, во все это я погружалась, как в надушенную ванну… Но теперь уже нельзя было отступить…

Кто мог бы мне сказать в тот серый, печальный и дождливый день, когда я приехала в Приерэ, что у меня получится таким образом с этим странным, молчаливым и угрюмым человеком, который глядел на меня с таким пренебрежением?…"

"Теперь мы живем в маленьком кафе… Жозеф помолодел. Он уже не ходит больше согнувшись, тяжеловесной походкой. Теперь он переходит от одного стола к другому, из одной комнаты в другую, выпрямившись, легкой, гибкой поступью.