12 шедевров эротики

Особенно выделялся уродством Улинг.

Мечка только вчера встретила его. Он уезжал в столицу и готовился дебютировать книгой стихов. Как всегда, Мечка посулила ему известность.

Вместо ответа он бросил:

— Моя мать умерла.

И сейчас же небрежно:

— От слишком продолжительной диеты… в ожидании моих успехов…

Улинг сделал отчаянный пируэт и поймал слетавшую шляпу."

"Мечка поздоровалась с артистками. Они выразили сомнения по поводу уплаты денег; ведь сбор последнего спектакля 23 руб. 50 коп. Они злорадствовали, точно это не касалось их самих. Ружинский дал деньги. Он долго считал их в сетчатом ящике. Журналист Позынич, читавший афишу и мимоходом составлявший заметку о кабаре, сказал лениво:

— О вашем ксендзе Игнатии рассказывают скандальные истории.

И вертя палкой, на которую надел старую фетровую шляпу:

— Вчера вы видели Костю Юраша. Он уже не в музыкальном училище.

Ружинский засмеялся, покосившись на Мечку. Вошел Фиксман, усталый и грустный.

— Ого… тут деньгами пахнет.

Но журналист, который только что просил денег у Ружинского и не получил, не хотел продолжать разговор на эту тему.

— Юраш — ловкий малый, — объявил он — не мытьем, так катаньем… Д-да… А ксендз не дурак.

Фиксман слушал их напряженно, и не улыбнулся.

— При чем тут Юраш? — играя в наивность, епросил Ружинский, тщательно сворачивая деньги в столбики.

— Причем тут ксендз? — насмешливо откликнулся журналист.

— Причем тут Лузовская, правоверная католичка? — устало пробормотал Фиксман.

Решительно, он думал о ком-то с гримасой боли.

«Это чудовищно», — подумала сраженая Мечка.

Она вышла из «Синего топаза», прошла во двор и поднялась по лестнице в квартиру ксендза Рафалко.

Толстый мальчик-лакей открыл ей дверь. Ей пришлось ждать, так как ксендз был в школе.

Среди пошлости дешевого кабинета она холодно отметила обилие мальчишек. Два мальчика несли фонарь — неуклюжая и грубо раскрашенная игрушка. Мальчишка в натуральную величину сидел на скамеечке. Мальчишки приютились по этажеркам и улыбались с гравюр.

В глубокой задумчивости Мечка прошлась взад и вперед.

«Это чудовищно, — думала она все одними и теми же словами, — это чудовищно».

Она повертела серебрянный разрезной нож с латинской надписью: Doce me facere voluntatem tuam qui Deus meus es tu… ps. 142.

— Это от Тэкли Лузовской.

И с неопределенной улыбкой читая грустные слова «tout passe» на зеленой коже блокнота:

— И это Тэкля Лузовская.

Она тронула белые, нежные, увядающие розы в бокале.

— Тэкля хочет быть всегда с ним…

Ксендз Игнатий вернулся. Он кланялся, изгибался, смеялся, словно приплясывал на месте. Он рассказал, что был у оперной артистки и благодарил ту за пение в костёле. Артистка, действительно, приехала и пропела Ave с презрительным видом.