12 шедевров эротики

Зал украсили громадными панно художника Тарасова — фантастические женские фигуры в легких тканях с лилиями, звездами, драконами и водопадами. В нижней зале повесили шаржи на участников кабаре. Публика не поняла шутки и разглядывала их изумленно-недоверчиво.

В городе ходили преувеличенные слухи обо всех этих великолепиях. Те, кто не достал билета, смиренно просили входных.

Многочисленные знакомые спрашивали Мечку, как они должны относиться к «Синему топазу». Все боялись быть в смешном положении.

Мечка стояла на лестнице, когда приехали Лузовский и Тэкля. Их сопровождал почему-то Костя Юраш. Тэкля быстро подошла к Мечке.

— Ксендз Игнатий здесь? — спросила она, слегка задыхаясь.

Его еще не было, но он взял ложу для себя и викариев.

Первый раз Мечка сказала устало и грустно:

— Ксендз Игнатий не заслуживает ваших чувств. Вы ослеплены, мой друг.

— Может быть, — возразила та, бледнея, — но все равно… Никто, ничто не поможет мне.

Действительно, убедить ее в том, что ксендз Игнатий не святой, было невозможно. Ее чувство к нему походило на длительный сон наяву, умопомрачение, гипноз.

Сам Лузовский остался около Мечки. Его бледное лицо страдальчески морщилось.

— Какой вздор, — бормотал он — какой вздор.

Мечка почувствовала к нему острую жалость и решила дать ему высказаться. И он высказался.

— Я накануне разорения. Когда я буду нищим, я пущу себе пулю в лоб, но теперь я хочу любить свою жену. Тэкля чувствует ко мне отвращение. Да, отвращение… С этим уже ничего не поделаешь.

И с жестом отчаяния:

— О, если бы не письма Стэни!.. Девушка привязана ко мне.

Программа вечера оказалась несложной. Лекция о театре кабаре, скучно прочитанная скучным литератором. Монолог Шницлера, в котором Ивановская костюмом походила на нимфу. Затем музыка молодого композитора, неизбежная декламация и какой-то полуфокус. Когда опустили занавес, публика мешкала уходить. Ружинский воспользовался этим, и предложить ужин совместно с публикой.

Артисты, плохо разгримированные, таскали стулья и столы преувеличенно оживленно. В ложах смотрели на это, как на добавление к спектаклю, но участвовать никому не пришло в голову.

Молодой богач Рикс, с фиалковыми глазами, сказал Мечке:

— В Париже подобные вещи легки, как кружево… А здесь вместо кабаре — грубая пародия."

"В ложе верхнего яруса Мечка заметила настоятеля — ксендза Игнатия, потом викария, ксендза Северина и за ними болезненного капеллана. Они кланялись. Она пошла к ним.

Ксендз Игнатий рассыпался в комплиментах. Капеллан тонко улыбался. «Я здесь случайно», — говорило его худое овальное лицо с воспаленными глазами. Мечка знала его по проповедям: винегрет из общих мест, подогретый ложным пафосом, и приправленный залежавшимся национализмом.