12 шедевров эротики

В узеньких глазках «Княжны» она прочла недоверие к искренности ее опасений и негодования: ну как это «рюлинская», — после нескольких лет в школе и практике изощренного генеральшина притона, — вдруг оказывается столь невинной институткой, что для нее новостью являются самые обычные похождения вертепного быта? Роман с экономкой — экая, подумаешь, важность какая! кто через это не проходил? Стоит поднимать столько шума из-за таких пустяков!

— У нас, у Рюлиной, — возразила Маша, — пошлости эти показывались только в живых картинах… для графа Иринского и других старых подлецов…

— Будто бы уж, только? — недоверчиво удивилась «Княжна».

Маша нетерпеливо отвернулась, кусая губы.

— Ну, пожалуй, бывало иногда баловство… шалости, спьяну… Жозька безобразничала… Актрисы две приезжали, графинька одна… Но — чтобы в жизни, чтобы всерьез, чтобы почти открыто, — никогда! никогда! Никому и в голову не приходило такого срама. Ни за что!

«Княжна» любопытно воззрилась на нее:"

"— В самом деле? Ну, в чужой монастырь со своим уставом не ходят, а, как видно, устав на устав не приходится. У нас это — чуть ли не высший шик… Наслышали, что так водится за границею, в Париже, — стало быть, подавай и нам, в Гостиный двор — последнюю моду. У Прасковьи Семеновны в «корпусе» и по квартирам жило прежде много француженок, а в особенности немок, берлинских. С них это и взялось, и пошло. А уж где завелась однажды эта зараза — кончено: скоро ее не выкуришь, будет расползаться, как экзема какая-нибудь эпидемическая… Ведь знаешь, как мы, русские, все заграничные моды перенимаем: если в Париже золотник, так у нас фунт, если в Берлине аршин, так мы сажень вытянем. А сколько нашей сестры на этом вконец оскверняется, до скота бессмысленного тупеет и, развратом захлебнувшись, душой и телом гибнет!.. Уже одну Антонинку нашу — если бы моя воля была, я повесить велела бы: она ведь теперь зачинщица всей этой грязи и тон дает. Немочки эти обе — Клара и Густя — еще полгода назад, когда поступили к нам, какие были чистенькие, скромные, робкие, как стыдились и тосковали, что несчастная судьба бросила их на путь наш безрадостный! А сейчас — Антонинкину школу прошли — ведут себя халды халдами, стали грязь грязью. От чего прежде плакали и приходили в отчаяние, — Клара-то на первых порах у нас в петлю было полезла! — теперь хохочут… хвастают… бесстыдничают!.. А ведь Кларе всего двадцатый год, а Густе нет девятнадцати. И для обеих Антонинка — божество земное: кулаками дерутся между собой из-за того, на которую она ласковее посмотрит. А она — ведьма, тварь. Она уже одну девушку — грузинка была, Тамарой звали — довела фокусами своими до кровохаркания.