Эрагон. Книги 1-4

Голова Сапфиры резко дёрнулась вверх, и она посмотрела на него так, словно видела впервые; зрачки её казались узенькими чёрными щёлками — из-за светившего прямо у Эрагона за спиной закатного солнца. Она глухо рыкнула и отвернулась, содрогнувшись всем телом и слегка приподняв левое крыло. Но Эрагон успел увидеть длинную рваную рану у неё на верхней части бедра и похолодел от ужаса.

Он знал, что Сапфира ни за что не позволит ему подойти к ней, и поступил так же, как Оромис с Глаэдром: опустился на колени среди раздроблённых и сокрушённых костей и стал ждать. Он ждал, не произнося ни слова, не шевелясь, пока у него совершенно не онемели ноги, а руки не перестали сгибаться от холода. И все же он с радостью платил эту цену, раз так было нужно, чтобы получить возможность помочь Сапфире.

Через какое-то время дракониха наконец заговорила:

«Я вела себя глупо».

«Мы все порой ведём себя глупо», — поспешил Эрагон успокоить её.

«От этого не легче, когда твой черёд оставаться в дураках».

«Да, наверное».

«Я всегда знала, что делать! Когда умер Гэрроу, я знала, что самое правильное — броситься вдогонку за раззаками. Когда умер Бром, я знала, что нужно отправиться в Гиллид, а оттуда — к варденам. А когда умер Аджихад, я знала, что ты должен принести клятву верности Насуаде. Путь всегда был мне ясен. Но только не сейчас. Сейчас я совершенно запуталась».

«В чем, Сапфира?»

Она не ответила и вдруг спросила:

«Ты знаешь, почему это место называется Камнем Разбитых Яиц?»

«Нет».

«Потому что во время войны между драконами и эльфами наши противники выследили находившихся здесь драконов и поубивали их всех во сне. Потом вдребезги разнесли драконьи гнёзда, а все яйца разбили с помощью своей магии. В тот день на лес внизу пролился кровавый дождь, и ни один дракон больше никогда не селился здесь с тех пор».

Эрагон молчал. Он вовсе не для того оказался здесь, чтобы слушать истории о печальной судьбе остальных драконов. Ничего, он подождёт, пока Сапфира наконец захочет рассказать ему, что же случилось с нею и с Глаэдром.

«Скажи что-нибудь!» — потребовала Сапфира.

«Ты позволишь мне излечить твою рану?»

«Лучше оставь меня в покое».

«Тогда я буду молчать, как статуя, и сидеть здесь до тех пор, пока не превращусь в пыль, ибо от тебя мне в значительной степени перешло уже и знаменитое драконье терпение».

И Сапфира все-таки заговорила, хотя каждое слово давалось ей с трудом, и были эти слова горьки, прерывисты и исполнены самоиронии:

«Мне стыдно признаваться в этом, Эрагон. Ты знаешь, что когда мы с тобой впервые увидели Глаэдра и Оромиса, я испытала необычайную радость, ибо узнала, что выжил ещё один представитель моего народа, а не только Шрюкн.