Эра милосердия

Варя…

Варя, как хорошо, что ты пришла ко мне сейчас… Но ведь ты до утра должна была дежурить? И где ты набрала столько цветов? Сейчас же осень… Эти цветы мне? Не плачь, Варя, ты такая красивая, когда ты смеёшься… Спасибо тебе за цветы, Варя, я никогда не видел ромашек в ноябре… Ты всё можешь, Варя… Разыщи нашего найдёныша, Варя… Как не помнишь? Ты сдала его в роддом имени Грауэрмана, около Арбатской площади. Там есть на него документы. Жеглов тебе поможет, Варя… Не бойся, моя родная, он не заберёт цветы — они ведь для меня… Он спасёт меня в подвале, и мы отдадим ему ромашки… Он спасёт… Варя, он спасёт… Куда же ты, Варя? Не уходи, Варя… Не уходи… Мне одному очень страшно… Варя!.. Варя!.. А-а-а!..

Я открыл глаза, и увидел над собой чёрное лицо Левченко, и снова смежил веки в надежде, что всё ещё длится сон, надо подождать миг, открыть опять глаза — и наваждение исчезнет.

— Вставай, Шарапов, пора, — глуховато сказал Левченко своим вязким голосом.

Комната была залита серым рассветным сумраком, и в этом утре было предчувствие какой-то ещё не ведомой мне перемены. Я встал, подошёл к окну и увидел, что за ночь всё укрылось снегом. На грязную, истерзанную осенними дождями землю пал снег — толстый, тяжёлый, как мороженое.

— Что, Шарапов, окропим его сегодня красненьким? — спросил у меня за спиной Левченко.

— Посмотрим, как доведётся…

В уборную меня уже конвоировал Чугунная Рожа, и с этого момента он не отходил от меня ни на шаг. В большой комнате внизу сидел на своём месте горбун, его мучнистое лицо за ночь стало отёчным, серым. Но он пошучивал, бодрился, покрикивал на бандитов, меня спросил, заливаясь своим белым страшным смехом:

— Ну как, не передумал за ночь? А то мы тебе по утряночке живо сообразим козью морду…

— Допрежь, чем обещаться, я думаю. Коли будет мне сберкнижка, пойду, всё, что скажешь, сделаю…

На завтрак ели варёное мясо, яичницу на две дюжины яиц со смальцем, пили чай. Глупая мысль промелькнула: хоть наемся по-людски напоследок… Ани не было — то ли спала ещё, то ли ночью уехала. Да она интересовала меня совсем мало — куда она денется? А кроме Промокашки, все были в сборе. Опохмелиться горбун разрешил всем одним стаканом.

— Бог даст, вернёмся с добром — тогда возрадуемся, — сказал он. — А на деле ум должен быть светел и рука точна…

Полдевятого явился Промокашка и протянул горбуну серую книжечку, хрустко-новую, с гербом на обложке.

— На обычный или на срочный вклад положил? — спросил я."

"— На обычный, — сказал горбун, листая сберкнижку.