Эра милосердия

Я тебя выведу отсюда…

И в новой тишине уже не было прежней ненависти, не было таким страшным его молчание, пока я не ответил шёпотом:

— Нет, Левченко. Я не пойду…

Он не спешил с ответом, а когда заговорил, то в словах его была грустная уверенность:

— Убьют они тебя, Шарапов. Я бы этого не хотел…

— А тебе-то чего?

— Ничего. Не хочу, и всё…

— Нет, Левченко. Не надо. Кабы я хотел уйти, я бы не пришёл сюда…

— Понятно, — сказал Левченко, помолчал, и тишина сгустилась, напряглось наше молчание. — Тогда придётся, Шарапов, заложить тебя моим дружкам. Ты за их жизнями пришёл ведь. И за моей. На меньшее ты не согласишься…

— Заложи меня, Левченко, заложи… Кровь моя на тебя падёт, и земля тебя не примет, а будет вышвыривать, как грязь и камни…

— А что же мне делать, Шарапов?

— Уходи отсюда ты. Ещё не поздно, ты можешь завтра не ходить в подвал, если уйдёшь сегодня…

— И что будет?

— Я сделаю то, за чем пришёл сюда. И жизнь твою не возьму…

— Но они наверняка возьмут тогда твою жизнь…

— Да, наверное. Но это уже будет тогда неважно…

— Разве это бывает неважно?

— Бывает, Левченко. Когда мы с тобой год назад плыли через Вислу, нам обоим это было не так важно. И Сашке Коробкову. А теперь ты в том окопе. А я снова плыву с нашей стороны. Поэтому ты уходи, отваливай, уволься. Нам обоим будет легче…

И снова мы надолго утонули в молчании, плотном и едком, как прачечный пар. Шуршали, скрипели внизу голоса, заплакала громко, на крик, Аня, зудел, пилой подвизгивал старушечий голос, — наверное, вурдалачки Клаши. Текли, капали минуты, и Левченко наконец подал голос:

— Давай спать ложиться — завтра вставать рано…

— А что решил-то?

— Пойду с вами всеми…

— Убьют тебя там. Наши убьют, коли окажете сопротивление. А сдашься — тюрьма тебя ждёт. Надолго…

Левченко покашлял, вытянулся, кряхтя, на матрасе, и крикнули под ним испуганно пружины.

— Убьют — суждено, значит. Семи смертям не бывать, а одной не миновать. А в тюрягу — не-е, в тюрягу больше не сяду. В жизни больше не сяду…

Глаза немного привыкли к темноте, и громадное тело Левченко глыбой темнело на матрасе у стены. Он дышал громко и ровно — вдох-выдох, вдох-выдох, — и я ощущал его как бомбу с часовым механизмом — тик-так, вдох-выдох, — и нельзя было угадать ни за что, на каком тик-таке рванёт она и разнесёт вокруг всё вдребезги.

Внизу убийца Тягунов напился, видимо, и пел песни, здесь отчётливо слышался его высокий злой голос, пьяный и бесшабашный. Он голосил:

Денежки лежат в чужом кармане,Вытащить их пара пустяков.Были ваши — стали наши, эх!На долю вора хватит дураков…Цыкнул на него с ожесточением горбун, и громче, истеричнее заплакала Аня. Тик-так, вдох-выдох, тик-так, вдох-выдох, тишина, темнота и тоска.

— Завидую я тебе, Шарапов, — сказал Левченко.