Извращенные Эмоции

Это было немного тревожно, так как Нино мог войти в любой момент. Именно по этой причине я поспешила принять душ и быстро оделась в макси-платье с высоким вырезом. Даже если я предпочитала держать большую часть своего тела закрытой, снаружи было слишком тепло, чтобы носить что-то с длинными рукавами.

Мои глаза были прикованы к окну за джакузи и голубому небу снаружи. Судя по всему, в Лас-Вегасе будет еще один жаркий день. Разбрызгиватели в садах извергали воду. Я предположила, что не было другого способа сохранить траву такой красиво зеленой.

После этого я занялась тем, что убрала одежду в ящики, которые Нино, должно быть, освободил для меня в гардеробной. Закончив, я поколебалась, не зная, что продолжить. Я была голодна, и я не могла оставаться в спальне весь день, но особняк еще не чувствовался как дом. Я не была уверена, что это когда-нибудь случится, поэтому, гуляя в одиночестве, я чувствовала, что вторгаюсь.

В конце концов, голод вынудил меня выйти наружу. В этой части дома было тихо, что неудивительно, учитывая его размеры. Нино, вероятно, был главном крыле со своими братьями. Мне не было грустно, что он не разбудил меня, когда выходил из спальни этим утром. Я привыкла проводить большую часть времени в одиночестве и предпочитала одиночество обществу людей.

Я спустилась в меньшую гостиную в крыле Нино и замерла на последней ступеньке. Там, рядом с французскими окнами, стояло прекрасное пианино Steinway D. Я не могла ничего сделать, кроме как смотреть. Я сделала последний шаг вниз и почти со страхом приблизилась к инструменту. Как Нино удалось так быстро доставить его сюда? Но это был Лас-Вегас, а он был Фальконе, так что, вероятно, у него были свои способы. Более важным вопросом было, почему он купил это для меня?

Конечно, я сказала ему, что люблю играть, но ему не нужно было прилагать усилий, чтобы завоевать меня. Мы уже были женаты, и я была связана с ним навсегда. Если от кого и требовалось кому-то угодить, так это от меня как от жены. И до сих пор я терпела неудачу.

Я опустилась на черную кожаную скамью, позволив пальцам благоговейно скользить по гладким черным и белым клавишам, и начала играть, но, к моему удивлению, это была не та песня, над которой я работала последние несколько месяцев. Это было что-то совершенно новое, мелодия, которую я даже не знала, была во мне, но когда мои пальцы двигались по клавишам, она обрела форму.

Медленно узел на моей груди ослабел, и я поняла, что ноты были моими эмоциями, сформированными в музыку. Звук был призрачным и ужасным, ноты преследовали друг друга, быстрые и беспорядочные, а затем почти резко замедлились. Смятение и страх, смирение и вызов, и под всем этим скрытая боль, которую я не могла стряхнуть.