Эмиграция, тень у огня

Он растерялся было, но тут же встрепенулся и радостно крикнул:

— Я его па-а-па!

В который раз опускающееся куда-то за наш дом солнце залило диковато-розовым светом белый камень домов, и вся гигантская панорама города заскользила, побежала под тенями сквозных бегущих облаков.

Вдали темнел зелеными склонами рамотский лес, торчала башня отеля «Хилтон», левее на горизонте округло лежала Масличная гора с карандашиком монастыря. А дальше — взгляд нащупывал нежно синеющую туманную кромку Иорданских гор.

И я вдруг почувствовала минуту, то самое заветное мгновение, когда удобно обратиться…

Я проглотила слюну и заискивающе пробормотала куда-то в сторону Иорданских гор: «Господи!..»

И замолчала… Собственно, мне нечего было Ему сказать. Суетливо объяснять ситуацию, которую Он вроде и сам должен видеть? Как профессиональный литератор, я знала, что подобные вещи недопустимы. Поэтому только вздохнула и повторила: «Господи! Вот такие дела…»

Вдруг вспомнила, как из окна автобуса Тель-Авив — Иерусалим увидела паровозик, к которому был прицеплен один-единственный вагон, — с моста этот смешной состав казался игрушечным и так бойко мчал по рельсам.

— Господи, — проговорила я, — Ты вывел меня из гигантской державы, по которой днем и ночью грохотали огромные поезда. Ты привел меня в Свою землю… Неужели Ты позволишь моим детям голодать?

«Ну, это, положим, ты врешь, — возразил кто-то внутри меня. — Дети, положим, не голодают…»

— Это я вру, Господи!! — торопливо перебила я себя. — Дети не голодают… а просто… просто… дай заработать!

«О!» — произнес кто-то внутри меня удовлетворенно, и я сама почувствовала, что это «о!» — то, что надо, что это, по крайней мере, честно.

— Дай заработать! — повторила я страстно, и мне уже плевать было, как я выгляжу: прозрачна я стояла пред Ним, как стеклышко — со своей собачьей тоской, дешевыми просьбами и украденным чайником Всемирного еврейского конгресса. — Слышь, дай заработать! Дай же заработать, Господи! Дай за-ра-бо-о-о-та-а-ать!!!

Я забыла сказать, что из окна моей съемной квартиры видно кладбище на холме Царя Саула.

Холм Царя Саула кажется меловым от памятников — множества белых, крошечных отсюда, кубиков, полукруглыми рядами его опоясавших. А вокруг над поросшими густым хвойным лесом холмами вздымается бело-розовый зубчатый венец Иерусалима. Так уж расстелено пространство здесь, в Иудейских горах, что в ясную погоду — а она довольно часто ясная — видны даже очень далекие холмы. Отсюда — странный оптический эффект, благодаря которому возникает ощущение необъятности этой, в сущности, очень маленькой земли. Одной из самых маленьких земель на свете…

Словом, из моего окна видно кладбище, где когда-нибудь я буду лежать.