Эмиграция, тень у огня

Здешние мошенники не любят судиться… — Она вздохнула и вдруг проговорила совсем другим голосом:

— Знаешь, иногда Всевышний напоминает мне одного из тех сумасшедших коллекционеров, которые уже не могут остановиться в своей страсти, даже когда какой-нибудь экспонат коллекции и не очень нужен или совсем не нужен… — Она помолчала. — Вот скажи, скажи, — зачем Ему нужна была фирма «Тим’ак»?

— Ну… — Я задумчиво повертела на колене пустую чашку «Ближневосточный курьер» и в сотый раз машинально прочла: «Тысячи их, абсурдных маленьких миров…»

Пока Рита с Катькой заполняли бланк заявления и препирались о чем-то с чиновницей, я шаталась по пустому коридору здания суда, потягивая через соломинку воду из пластиковой бутылки. Начиналась весна, время хамсинов, требовалось много пить, и мне уже не казались странными эти повсеместные бутылочки с минеральной водой — в транспорте, в магазинах, на улицах. Пить, много пить — единственное спасение от здешнего суховея.

За столом в коридоре сидела грудастая истица. В мочке каждого уха у нее просверлено было по три дырки, и оттуда гроздьями свисали сокровища Али-бабы.

Она терпеливо пыталась заполнить бланк заявления, широко разведя мощные колени в цветных мужских бермудах. Сквозь распиравшуюся ширинку, как тесто из кастрюли, лез белопенный живот.

— Помоги мне написать! — приветливо улыбаясь, сказала она мне.

В иврите часто употребляют повелительное наклонение. Это не означает хамства.

— Извини, — сказала я, — я недостаточно хорошо умею писать.

— С ума сойти, — заметила она. — А по виду ты грамотная. Дай-ка хлебнуть из твоей бутылки, что-то горло пересохло.

Я вспомнила коронную Ритину фразу насчет «их» ментальности и подарила грудастой истице всю бутылку.

Суд нам назначили через два месяца.

Мы вышли на улицу. На остановке автобуса стоял старый араб в куфие — белоснежном платке, перетянутом вокруг головы толстым двойным шнуром. На нем была серая рубаха до пят, похожая на рясу, пропыленные ботинки и на плечах — обыкновенный мужской пиджак.

— Идиотская страна, понимаешь, — сказала Катька, — страна бездарных чиновников. Должны были снять с нашего счета в банке сто семьдесят шкалей за Надькин садик, ошиблись, приписали лишний ноль, сняли тысячу семьсот… Теперь мы в глубоком минусе, жрать нечего, пока разберутся, то да се, можно с голоду подохнуть. Надо идти полы мыть… — Она добавила безучастно: — Я повешусь… Я просто повешусь…

Подошел автобус. Я протиснулась в самый конец, где на длинном сплошном сиденье маячило свободное место. Спотыкаясь о сложенные коляски, солдатские баулы, кошелки, я пробралась в конец и плюхнулась между молодой парочкой израильтян слева и пожилой четой совсем свежих, судя по разговору, еще очумелых репатриантов справа.