Эмиграция, тень у огня

Я поздоровалась, он не ответил, я осталась в дурах и, разозлившись, сказала:

— Будьте любезны, подите куда-нибудь вон!

Он поднялся и, колеблясь, как водоросль, утек в кабинку к Яше.

Минут сорок я невольно слушала их архитектурные разработки на тему остекления балкона в квартире Хаима.

— Вот смотри, — увлеченно говорил Яша, — здесь дверь. Так? Если перенести стенку сюда, то ты имеешь выход в коридор отсюда. Но не за то боролись. Предлагаю тебе выгородить кладовку, вот так…

В это время в зал вкатилась крошечная, в половину человеческого роста, женщина с папкой в руках. Искала она, очевидно, Яшу. Сквозь проем кабинки я видела, как один из сотрудников «Привет, субботы!» ткнул пальцем в нашу сторону. Заказчица покатилась в указанном направлении, заглянула в Яшину кабинку и вдруг вскричала на весь зал удивительно звучным, наполненным, я бы сказала, оперным контральто:

— А эта гнида что тут делает?!

И не успели мы разобраться в том, что происходит, как они уже дрались с реб Хаимом, обнявшись, для религиозного издательства, довольно-таки тесно."

"Все бросились отдирать тощего реб Хаима от воинственной карлицы, мы с Катькой выволокли бурно дышащую женщину в коридор, где она нам и поведала, обмахиваясь папкой, что это вторая с утра драка ее с реб Хаимом, а первая произошла недалеко отсюда, у телефонного автомата, где реб Хаим бесконечно долго нудил по телефону, не пуская ее сказать два слова папе, чтобы тот проверил «или выключен газ». Когда вконец возмущенная женщина спросила «или есть у него совесть», эта гнида зеленая, закрыв ото так ладонью трубку, высокомерно заявляет: «А вы сидели в отказе, были в лагерях?» Так что слово за слово, ну она и вцепилась в его свитер и давай колошматить…

— Вот это вы напрасно, — заметила Катька. — Это такая страна идиотская, что обозвать можно как угодно и кого угодно, хоть члена кнессета, хоть главу правительства, но когда руки распускают — этого здесь не любят…

— А что вы принесли? — спросила я, кивнув на рукопись.

— Да роман это папин, воспоминания о Гражданской войне, — она махнула рукой. — Нет, туда где эта гнида сидит, я не отдам!

Я, и так полузадушенная Мариной дилогией, с облегчением проводила заказчицу к выходу, а вернувшись в зал, застала грандиозный скандал между равом Пурисом, редактором «Привет, субботы!» и бледным Христианским.

— Ты для меня — ноль, понимаешь, ничто! — кричал рав Пурис в тот момент, когда я вошла. Он употребил для этого ивритское слово «клюм», по-моему, означавшее больше, чем ничто, больше, чем ноль, в какой-то степени это слово имело оттенок космической пустоты.

Рав Пурис, маленький и изящный, как разгневанная примадонна, много чего еще кричал на иврите, употребляя незнакомые мне идиоматические выражения.