Эмиграция, тень у огня

Дежурный вздохнул, сказал спокойно:

— Ладно, мотэк, не бойся. Направляю к тебе воинские подразделения. Бабахнуло… — презрительно повторил он, положив трубку. — В голове у него бабахнуло… В штанах у него бабахнуло…

Минуты через три тот опять позвонил. Извинялся. Говорил, что задремал, и со сна ему, видно, почудилось. Полицейский подмигнул мне и сказал:

— Подожди, не клади трубку! — И, щелкая кнопками на пульте, стал громко командовать, наклоняясь к лежащей трубке: — Внимание! Всем боевым частям, пехоте, десанту, танкам, авиации и подводным лодкам, направляющимся в сектор Неве-Яаков, — отбой! Это был только сон…

Несколько человек засмеялись, и кое-кто снял противогаз. Я тоже сняла.

— Из России? — послышалось рядом. Слева от меня сидел Левин папа с вечной авоськой в руке. Мне захотелось снова надеть противогаз.

— Из России, — вздохнув, подтвердила я покорно.

— Леву Рубинчика знаете? — поигрывая бровями, как бы поощряя меня к положительному ответу, спросил он.

— Знаю, — сказала я. — Вы — его папа.

Он запнулся на мгновение, радостно закивал, взмахнул авоськой:

— Правильно!

Ровным заводским гудком прогудел сигнал отбоя. Люди поднялись со стульев, стали складывать в коробки противогазы. Зазвонил телефон на пульте.

— Нет! — ласково ответил в трубку дежурный. — Нет, мотэк, это полиция, а не семейство Розенталь.

Показалось, подумала я на пороге, с моим-то колченогим ивритом…

* * *"

"Между тем ежедневно я редактировала эпохальное повествование отказницы Мары Друк под названием «Соленая правда жизни», то есть первую часть романа страниц на триста пятьдесят. Остальное Мара дописывала, и дописывала, кажется, быстрее, чем я редактировала.

Раз в три-четыре дня она — полная брюнетка с шелковистыми, блестящими, нежно вьющимися по скулам бакенбардами — являлась со свежей порцией этой бесстыдной фантасмагории, в которой действовали: нечистая сила и божественное провидение, благородный гинеколог, тайно распространявший среди пациенток запрещенную литературу по иудаизму, агенты КГБ, сексоты, двое очаровательных Мариных детей, хасидские цадики с Того Света, вампиры, проститутки, экстрасенсы, адвентисты седьмого дня, ведьмы, дирижер симфонического оркестра города Черновцы, сволочи-дворники и хамки-продавщицы, антисемиты, антисемиты, антисемиты… и, наконец, насильник-еврей, пощадивший Мару в купе поезда, как только узнал, что и она еврейка, хотя к той минуте успел уже расстегнуть брюки…

В повествовании дальше не говорилось о том, застегнул ли он их опять, и получалось, что всю последующую страстную исповедь о своей загубленной жизни еврей-насильник рассказывает со спущенными штанами.