Эмиграция, тень у огня

Один мой знакомый ученый утверждает, что вся мировая история — это в той или иной степени выяснение отношений между собой двенадцати израильских колен. «А что в это время делали остальные народы?» — спрашиваю я. «Болтались между этих колен», — уверенно отвечает он.

Меня всегда смешили попытки в любой ситуации и любом повороте событий «искать еврея», в любом человеке раскапывать еврейские корни. Эти поиски, эта уверенность в том, что «без еврея не обойдется», подчас выливаются или в трагические, или, по закону жанра, комические ситуации.

Одна моя приятельница в начале девяностых годов была направлена министерством иностранных дел Израиля в деловую и политическую поездку по Украине. Ехала она не одна, а с известным израильским политиком, женщиной легендарной судьбы: йеменская еврейка, совсем молоденькой девушкой она стала одной из самых ярких и бесстрашных фигур еврейского подполья в Палестине.

И вот едут они вдвоем по городам Украины на машине, которую им любезно предоставили местные власти. Проезжают Бердичев…

— Скажите, — обращается моя приятельница к шоферу, — вон та церковь, не в ней ли Бальзак венчался?

Шофер пожимает плечами: он не знает. Возможно, он и Бальзака не знает. И тут легендарная израильтянка, которая, разумеется, по-русски не говорит, но своим еврейским ухом улавливает какую-то странную фамилию, спрашивает:

— Кто такой Бальзак?

— Один французский писатель, — отвечает на иврите моя приятельница.

— Он еврей?

— Нет, он француз.

— Так на что он тебе сдался! — искренне восклицает та.

Впрочем, в человеке, всю жизнь посвятившем себя борьбе своего народа за независимость, строительству своего молодого государства, эта гипернациональная ориентированность как раз неудивительна.

Но вот совсем иная судьба. Иная страна, иное воспитание…

Отец моей подруги родился в белорусском местечке, при рождении получил нормальное еврейское имя Хаим, в подростковом возрасте ринулся в комсомол, в мечту о всеобщем равенстве и братстве. Выбрал новое имя — Вил (как вы догадываетесь, аббревиатура от «Владимир Ильич Ленин») и всю жизнь выкорчевывал не только из себя, но из бедной своей матери всяческое напоминание о еврейских корнях. Слышать не хотел ни о каких евреях, при чем тут евреи, когда мы строим новый прекрасный мир, в котором будет только один народ — советский!

В пятидесятом его взяли. Ему чудовищно повезло: несмотря на страшные побои и пытки, он ни на кого «не подписал» и на него «не подписали». Поэтому он отделался неслыханно легкой мерой: пять лет ссылки в Красноярский край, село Ярцево, семьсот километров вниз по Енисею.

На рассвете августовского дня его ссадили с этапа на какой-то пристани. Он постоял на дощатом причале, не зная, куда идти, и вдруг увидел киоск.