Эмиграция, тень у огня

А Яков Моисеевич — ему отчего-то было не по себе, я это чувствовала, — сказал:

— Да, видите ли, возникли определенные обстоятельства… Впрочем, сейчас я пришлю Алика, он похлопочет о чае и… буквально минут через пять…

Когда он вышел, я сказала:

— Если ты сейчас же…

— Ладно, ладно!..

— …то я поворачиваюсь и…

— А что я такого сказал?!

— …если, конечно, ты хочешь получить этот заказ…

— Но учти, меньше чем на семь тысяч я не…

— …а не сесть в долговую тюрьму на веки вечные!

Тут в кухоньку боком протиснулся одутловатый человек лет пятидесяти, стриженный под школьника, с лицом пожилой российской домработницы.

Он улыбался. Подал и мне и Вите теплую ладонь горочкой:

— Алик… Алик…

— Виктор Гуревич, — сказал Витя сухо. Грязный полосатый шарф болтался на его небритой шее, как плохо освежеванная шкура зебры. — Генеральный директор «Джерузалем паблишинг корпорейшн».

Алик засмущался, одернул вязаную душегрейку на животе и стал услужливо и неповоротливо заваривать для нас чай.

Когда мы остались одни, Витя шумно отхлебнул из чашки и сказал:

— Такие, как этот, женятся, чтобы увидеть голую женщину.

— Кстати, вы очень похожи, — отозвалась я. — Только он поопрятней.

Морис Эдуардович Лурье оказался сухопарым и неприятно энергичным стариком, из тех, кто в любой ситуации любое дело берет в свои распорядительные руки. О том, что он явился наконец, мы узнали по деятельному вихрю, пронесшемуся по всему этажу, который занимала резиденция китайцев: захлопали двери, по коридорам протопали несколько пар ног, промелькнули мимо кухни две какие-то дамы, и донеслась издали сумятица голосов.

Нас пригласили в библиотеку — большую сумрачную комнату, заставленную темного дерева книжными шкафами. За стеклами тускло поблескивали полустертыми золотыми буквами высокие тома дореволюционных изданий. Эту допотопную обстановочку игриво оживляли два бумажных желто-синих китайских фонаря, очевидно подаренных членами какой-нибудь китайской делегации на очередном торжественном приеме.

Договаривающиеся стороны расселись за круглым столом, застеленным огромной — до полу — красной скатертью с вышитыми золотыми пагодами. Это было очень кстати: я посадила Витю справа от себя (правая нога у меня толчковая), чтобы под прикрытием скатерти направлять переговоры в безопасное русло, придавая им плавное течение.

Кроме Мориса Эдуардовича за столом поместились две пожилые дамы, как выяснилось в дальнейшем — глухонемые, во всяком случае, я не услышала от них ни единого слова. Обе были мелкокудрявы и обе — в очках, только одна — жгуче крашенная брюнетка, а другая снежно-седая. Обе смотрели на Мориса с обожанием.

Напротив сидел любезнейший Яков Моисеевич и, тревожно улыбаясь, посматривал на меня.