Эмиграция, тень у огня

— Ну да, — пробормотала я. — Понятно.

— А ваших вон куда забросило! Аж в Ташкент… Дядя Сэндер, наверно, уже умер?

— Да, пятнадцать лет назад.

— Рак?..

— Да, рак легких… Бабушка — позже.

Он покивал сокрушенно — люди смертны."

"— Ну а Фрида — как она, где? Дама, должно быть, ой-ей-ей каких габаритов, а? Дети, внуки, да? Сильно толстая стала Фридка?

Я не смотрела на Гришу, мне было жаль его.

— Нет, — сказала я медленно, — Фрида — нет, она не стала толстой… Фриду немцы повесили…

Я подняла глаза, Гриша глядел на меня остановившимся взглядом. Его лицо напоминало мятый муляжный огурец.

Дальше я могла бы и помолчать. Но семейная история за десятилетия улеглась в форму простого рассказа, и она не терпела обрубленных концов. Сейчас, спустя столько лет, я думаю — что за жестокий бес толкал меня выложить всю страшную правду этому старому человеку, что за нужда была тревожить его сердце и разорять память его юности?

— Говорят, в нее влюбился какой-то немецкий майор, и… ну, при известном раскладе, она могла бы остаться в живых… Но Фрида… ну, вы знаете, у нее всегда был бешеный характер… Короче, перед тем как повесить, ее гнали, обнаженную, десять километров по шоссе — прикладами в спину.

Я отвела глаза от Гришиного мятого лица. «Гольден» так нежно светился в углу золотистой кожурой.

Скрипнула дверь. В щели показались грустные глаза Жертвенной Коровы. Она сказала робко:

— Шлицбутер все-таки просит гранки статьи о воспитании интернационализма.

Гриша молча кивнул, и Жертвенная Корова испуганно прикрыла дверь. Он медленно перевел взгляд в окно, и несколько мгновений странно пристально рассматривал пухлое облачко, застрявшее посреди гладкой сини.

— Хороший день сегодня, — сказал он глухо, — хорошенький сегодня день.

И несколько минут молча передвигал какие-то листки на столе.

— Ты ешь, ешь… — спохватился он. — Бери яблоко, вот. Этот сорт называется…

— «Гольден», — пробормотала я.

Царица Савская вытирала уголком платка потекшую с ресниц тушь. Тихо побрякивали серьги и браслеты.

— У кого есть мозги в голове, — повторила она многозначительно, — у того они есть.

— Неси гранки Шлицбутеру! — рявкнул Гриша.

Она взяла с края стола стопку листков и, перед тем как выйти, проговорила, вздохнув:

— Этот Шлицбутер замучил всех своей работоспособностью.

Мы с Гришей молчали.

— Почему она не эвакуировалась с семьей? — сдавленно спросил он.

— Почему, почему… От Сашки своего оторваться не могла… Убежала и спряталась где-то в сараях. А на окраинах уже стреляли. Дед до последней минуты бегал и кричал: «Фриделе, доченька! Пожалей семью, мерзавка!» Потом молча запряг лошадь — ведь на руках у него были еще две дочери, и Ася ждала ребенка.