Элиза и ее монстры

Его приглушенный голос произносит что-то с большим сожалением. Ответа я не слышу, но если Уоллис и отвечает, то наверняка очень тихо.

Дверь закрывается.

Пробираюсь к окну. Оно выходит на переднюю лужайку и на подъездную дорожку, где припарковался Уоллис.

Тот тяжело идет по дорожке от дома. Сверху он представляется копной темных волос и майкой команды «Кольтс». Прижимаю лоб к стеклу. Как он может не чувствовать меня здесь? Как он может не чувствовать, что я ужасно хочу, чтобы он не ненавидел меня? Почему не понимает, как мне жаль, что все получилось так паршиво? Мне все равно, если я никогда больше не увижу «Море чудовищ», но не все равно, увижу ли Уоллиса. Мне это далеко не безразлично.

Он вертит в руках ключи. Затем останавливается, будто вспомнил что-то. Доходит до конца подъездной дорожки и оборачивается на дом.

Он обнаруживает нужное окно сразу же. Я отпадаю от стекла, у меня перехватывает дыхание. Конечно же, он знал, что я здесь – должен был знать. Он начинает ходить туда-сюда. Каждый раз, когда он подходит к дому, то смотрит на мое окно. Один раз туда-обратно, два раза, три.

Он накручивает сам себя.

Накручивает себя? Для чего ему это нужно? Он собирается штурмовать входную дверь?

Наконец он останавливается и лезет в карман за телефоном. Что-то печатает. Снова смотрит на мое окно.

Хватаю со стола телефон, уже давно покрывшийся пылью. Когда я включаю его, появляются сообщение за сообщением, но послание Уоллиса на самом верху.

Нам нужно поговорить.

Не дожидаясь моего ответа, он опять начинает печатать.

Нам действительно нужно поговорить, а мне не хочется делать это на улице.

И опять:

Если ты не впустишь меня сегодня, я приеду завтра.

Желудок сжимается. Он хочет войти, чтобы накричать на меня. Сказать, как сильно я неправа. Как ужасно я с ним обошлась. И может, тогда я закричу в ответ, что все понимаю, что чувствую это всем своим существом, будто кто-то накачал меня чувством вины.

Сажусь и стараюсь собраться. Руки обхватили колени, лоб прижат к ним. Затем заставляю себя подняться, выхожу из комнаты и иду по лестнице, делая один скованный шаг за другим. Распахиваю входную дверь и взлетаю наверх в свою комнату – оставив дверь открытой – и сворачиваюсь на постели, так что спина оказывается в углу, а в руках у меня, словно щит, зажата подушка.

Передняя дверь с щелчком закрывается. Роняю подушку. Швыряю ее через комнату.

Тяжелые ноги поднимаются по ступенькам. Встаю спиной к окну, закрываю глаза и прижимаю телефон к груди – и стою так до тех пор, пока не чувствую на себе его взгляд. Поднимаю глаза и вижу его в обрамлении дверного проема.

Он зол. Он так зол. Никогда прежде я не видела у него такого лица, даже когда он сердился на Тима, говорившего, что он не должен писать, раз это не принесет ему хороших денег.