Элемента.T

— Глупая затея, — сказала Изабелла, подходя к ним прихрамывая. — Ты, кстати, мозоли свои заклеивать будешь?

— О, нет! Пусть моими любимыми мозолями теперь Ева занимается, — улыбнулась она. — Ты, кстати, где? Меняемся?

Ева кое-как сдержалась, чтобы не заорать «Да!». Она так по себе соскучилась! Но ей не давало покоя чувство, что, возвращая своё, она забирает это у Эммы. Какая-то неловкость, что она дала ей попользоваться, а теперь хоть и должна забрать, но ведь лишает Эмму тела.

— Эмма, я, — начала Ева, запинаясь, не зная, как это сказать-то.

— Ой, я тебя умоляю, — словно прочитала её мысли Эмма. — Честно говоря, я сама думала, что мне будет жалко с тобой расставаться, жалко остаться считай без права на существование, но, знаешь, это не так. Мне, честное слово, надоело, что надо есть, надо мыться, надо стричь ногти. А уж эти, прости господи, критические дни. Ева, я жду не дождусь, когда ты избавишь меня от этих прокладок и неудобной обуви. Вот, смотри какой чудный мягонький мох. Предлагаю прилечь прямо здесь.

И она, недолго думая уселась, опёршись спиной о древнюю кладку.

— Давай, Белка, ты заешь что делать!

Возвращаться в своё тело оказалось и, правда, очень легко. Какие-то картинки немного помелькали перед глазами, потрещали в голове радиопомехами и всё. Но если до этого лес казался Еве просто лесом, беспорядочно и бесконтрольно захватившим оставленные человеком и забытые постройки, то сейчас, наполнившийся запахами, звуками и новыми красками он преобразился. Он был тенистый и сумрачный, с запахом хвои и прелой листвы, с яркими пятнами солнечных зайчиков в кронах. Он был живой, дышащий, говорящий. И от этой обрушившейся на неё реальности бытия Еве хотелось бегать, прыгать и кричать во всё горло.

— Боже! — сказала она вне себя от этих ощущений. — Как здесь красиво!

— Пфф! — прыснула Эмма, но теперь Ева её не видела.

— Как ты? — заботливо вглядывалась в неё Изабелла.

— Более-менее, — ответила Ева, всё же ей показалось неприличным сильно радоваться.

— Голова кружится? Какой-то у тебя немного пришибленный вид.

— Да, нет, всё в порядке, — ответила она и стала подниматься, шурша оказавшейся под ногами каменной крошкой, когда боль, такая уже далёкая, такая привычная, стала вдруг острой и требовательной и словно прострелила навылет.

Дэн! Она прижала руку к груди, не успев разогнуться.

— Тебе плохо? — подхватила её Изабелла, видимо, боясь, что она упадёт.

— Ничего, — она оперлась на стену, словно у неё закружилась голова.

«Нет-нет-нет, ничего не было, и никогда не было. Всё это было неправда. Он прикрыл Арсения, а я изменила воспоминания», — уговаривала она себя, втолковывая, вбивая в себя эти истины. Эмма этого не знала, а, значит, и тело не знало. Но оно помнило её боль, оно страдало. Всё это время страдало. И Эмма с этим жила.