Экзорцист: Проклятый металл. Жнец. Мор. Осквернитель

Густав Сирлин тоже не был расположен к застольным беседам, он молча пил вино, и только Хмурый не сидел без дела. Головорез постоянно отлучался со двора, то спускаясь в катакомбы, то обходя разбросанных по округе наблюдателей.

Дозорный с крыши соседнего дома прислал весточку в половине шестого.

– Шпики разъезжаются, – сообщил присланный им чумазый парнишка.

Я отпустил его и повернулся к Густаву:

– Что с экзорцистом?

– На месте, – отозвался чернокнижник, мрачный, будто сама смерть.

– Откуда такой похоронный тон? – усмехнулся я, продолжая виноградина за виноградиной обдирать кисть.

– Не нравится мне здесь, – в очередной раз заявил Густав. – Не стоит лезть в это пропащее место. Я даже отсюда чувствую, как оттуда веет Тьмой.

– Переживу как-нибудь.

– Не уверен.

– Вот и поговорили, – усмехнулся я и спросил вернувшегося из подвала Хмурого: – Долго еще?

– Не меньше часа.

Но где час, там и два, поэтому в катакомбы мы спустились только поздним вечером. Знакомой дорогой пробрались в комнатушку и полюбовались на проем в потолке с полностью спиленными прутьями.

– Сделал! – с законной гордостью заявил жулик, из покрасневших глаз которого ручьем текли слезы.

Я выудил из кошеля пять крон, сунул ему и приказал:

– Поднимаетесь во двор, берете вино и дуете куда-нибудь за город отмечать юбилей его величества. Об этом – молчок, если не хотите на дыбе очутиться.

– Мы ж с пониманием, мастер! Никому ни словечка, – уверили меня парни и поспешили на выход.

Густав глянул на отверстие в потолке и без особой надежды спросил:

– Так понимаю, тебя не переубедить?

– Нет."

"– Твоя жизнь, – пожал плечами чернокнижник, содрал заранее расшатанную крышку с одного из бочонков, но высыпать его содержимое на пол не стал. – Будет больно, – предупредил он меня.

– Переживу.

Я хрустнул костяшками пальцев, покрутил головой, разминая шею, и поднялся на приставленную к стене лестницу. Ухватился за край каменной кладки, подтянулся и не без труда протиснулся в узкий проем. Прополз, уже начал подниматься с колен и неожиданно вновь очутился на полу.

Ноги отнялись, тело враз утратило всякую чувствительность, накатил лютый холод. Никакой Тьмы, никакого призрачного огня – перед глазами просто стало белым-бело. Кругом раскинулась белая-белая-белая гладь. И на ее бесцветно-белом фоне скользили столь же бесцветно-белые фигуры.

Но нет, не фигуры – души. Души замученных здесь людей.

Они прильнули, и боль лютым холодом затопила сознание, а перед глазами, сливаясь в единое целое, замелькали жуткие видения пыток и смертоубийств.

Обывателя отголоски чужих предсмертных страданий неминуемо свели бы с ума, обывателя – да, но не меня. Слишком много смертей видел, слишком многих отправил в Бездну сам.

Не проняло.

Боль – иное.