Эхо войны

Воду из фляги потратил частично на питье, остальную влагу пустил на помывку, ибо увидел, как из большой железной бочки люди Татарина восполняют питьевые запасы, наполняя фляги и бурдюки. И я встану в ту очередь, ведь как не крути, меня нанял именно хозяин ТЦ, за его счет и снабжение. Тут никто не сможет возразить….

Так и случилось — возражений не послышалось. А вот пару недобрых взглядов я почувствовал, увидел «глядельщиков», отметил в памяти их лица. Что ж я такие злые эмоции у людей вызываю?

— Ну ты и с-сука, Битум! — предельно тихо, но крайне эмоционально процедил Косой Ильяс, вставший рядом со мной, нервными движениями свинчивая с фляги поскрипывающую алюминиевую крышку.

— Это почему?

— Только не говори, что это не ты посоветовал долбанному Борису уложить меня спать под грузовиком!

— С чего ты взял? — не стал уходить я в жесткое отрицалово, но сразу же добавил — Ильяс, ты не догоняешь, что вокруг происходит? Ты ведь охотник, значит не дурак. Ты здесь не пассажир, Ильяс. Ты здесь проводник. Если ты вернешься в город без нас, то сколько дней сумеешь прожить после этого? День? Меньше? Тебя послал Татарин. Он же с тебя и спросит — что случилось? Где остальные? Что ты ему ответишь?

— Ну… я найду что ответить.

— Ага. Верю. Ты расскажешь все, сам знаешь, как умеючи они ведут беседу. После чего Татарин прикажет тебя распнуть.

— Слушай, че ты меня…

— Заткнись — жестко велел я — Ильяс, вчера ты хотел дать деру. Хотел нас здесь бросить, падаль ты вонючая. Я с тобой разговариваю лишь по доброте душевной. Проводник бросающий караван — знаешь как в древности поступали с такими как ты?

— Есть ты! Проводником!

— А если я ослепну дней на пять от укуса песчаной осы? Кто всех выведет, кто покажет, где зыбучие пески, а где гнезда заглотов? Я к чему за тебя просил у Татарина? Че творишь, Ильяс?!

— Битум… слушай… жить хочется, брат — выдохнул тоскливо Косой Ильяс, чья накопленная за ночь злость разом канула в песок.

— Всем хочется — ответил я — Мне тоже пока умирать никак нельзя.

— У меня дети. А ты один. Я сдохну — детей ты кормить станешь?

— Мне умирать пока никак нельзя — повторил я и зашагал к оставленному недавно бархану — Готовься к отправке, проводник. И сегодня постарайся проследить, чтобы никто не палил по варанам. Все целее будем.

Косой Ильяс меня не услышал, тихо пробормотав лишь:

— Так хочется жить…."

"Я не мог доверять полностью подавленному проводнику, чьи мысли направлены лишь на жалость к себе, нежелание умирать и стремление назад в город. Ильяс уже не проводник, а мусор болтающийся на крыше белого автобуса. Линзы его солнцезащитных очков то и дело блестят на солнце, когда он смотрит назад, на нас, на идущий сзади мощный грузовик.