Эхо первой любви

Закончив разговор, Фрида вышла на крыльцо, даже не накинув куртку.

Слава сказал, чтобы она пока не думала ни о чем, вечером он ей все объяснит, если отпустят, а если нет – расскажет мама. Фрида сильно потерла лоб, пытаясь вернуть себе ясность мысли. Сколько себя помнила, она существовала в среде, где не было места уголовным обвинениям, следователям и вообще всему, связанному с нарушением закона. Это было все равно что из жизни инопланетян, и Фрида никогда не предполагала, что может ее коснуться. Она словно стремительно проваливалась в другую реальность, и хоть чувствовала, что не приспособлена к выживанию в этой чуждой среде, не могла уже вернуться в свой понятный и уютный мир.

Холодный воздух плохо отрезвил ее, и Фрида вернулась в дом, не совсем понимая, что делать дальше.

Сказать дедушке, что Славу обвиняют в убийстве, Фрида не смогла, просто язык не повернулся. Пришлось соврать, будто у жениха какой-то аврал, поэтому он попросил мать посидеть с детьми и с собаками. Главное, не думать и не судить, повторяла она, как мантру. Что бы Слава ни сделал, кем бы ни оказался, но она согласилась быть с ним и не может сейчас отвернуться.

Он не просил ее верить, как сделал бы любой другой человек. Почему? Знает, что виноват? Или ему все равно, что она подумает? А самое страшное, что Фрида не знала, верить или нет.

Зиганшин встал с тяжелой головой, в странном для себя взвинченном состоянии. Его томило смутное беспокойство, чувство, будто он опоздал или забыл сделать что-то важное, только никак не мог понять, что именно. Он перебрал в памяти вчерашний день, но не нашел в нем ни единого повода для паники. Разговор с Иваницким прошел спокойно, а вечером Мстислав Юрьевич хоть и не успел заехать к Фриде на работу, зато хорошо поговорил с ней по телефону, и невеста обещала сегодня приехать сама.

В общем, день обещал быть приятным, и Зиганшин решительно не понимал, откуда у него этот мандраж, предчувствие беды. Он никогда не ощущал ничего подобного раньше, даже в трудные дни, даже накануне опасных операций. Наоборот, зная, что скоро может быть убит, он словно открывался навстречу жизни, каждой клеткой тела наслаждаясь земным существованием.

А сейчас, на фоне полного благополучия почему-то не мог отделаться от бабского истерического чувства. Служебная рутина не отвлекла его, все равно подсознательно, фоном, шло противное ощущение, что он где-то сильно ошибся и теперь жизнь пойдет совсем не так, как ему бы хотелось. Зиганшин хотел позвонить Фриде или написать ей, но подумал, что она, наверное, спит после дежурства и будить ее из-за своих мутных и ни на чем не основанных тревог – настоящее свинство.

«Пройдет, – решил он, – сегодня с Фридой поцелуюсь, и все нормально будет».