Эдипов комплекс

На мгновение ему показалось, что он нашел причину его теперешнего положения человека, который сделал выбор в пользу настоящего, но он никак не мог для себя связывать прошлое, голосом Гали заявлявшее о себе, с тем, что они с Лилечкой создали как единственно его устраивающее, и  что он не хочет больше видеть тень прошлого, связанного с Галей, – все это вместе не давало ему возможности существовать спокойно и уверенно.

Он, однажды освободившийся от страхов, его тормозивших, вдруг опять впал в состояние неуверенности, причиной которой был именно страх перед прошлым, напоминающем о себе всякое мгновение неопределенностью и ожиданием чего-то нехорошего. Он не мог себе сказать, что если бы на месте Лилечки была другая женщина, все было бы по-другому, – тогда нужно было бы с ней расстаться, что было сейчас невозможно, и поэтому эти объяснения не появлялись в его голове из-за невозможности управлять жизнью по своему усмотрению, и он подчинялся сложившимся обстоятельствам, понимая свою полную беззащитность перед ними, осознавая все случившееся как рок, который его преследовал по непонятным для него причинам, пружины которых невозможно обнаружить, пока не случится что-то, что приоткроет завесу над тайным смыслом твоей собственной жизни."

"А реальная жизнь проходила за бархатными портьерами, приглушающими солнечный свет, находиться на котором постоянно было бы утомительно и невозможно, и Андрей Степанович относил себя к людям тени, полутонов, дождя, полумрака, – тогда в его душе рождались гениальные идеи, которые он воплощал в своих научных поисках. Он не однажды ловил себя на мысли, что солнце его раздражает, и тогда он уходил к себе в кабинет, где полумрак принимал его уставший мозг, и тогда начиналась для Андрея Степановича его особенная жизнь, жизнь отшельника, схимника, –  тогда буквы складывались в новые  мысли, которые он записывал на белые листки, – стопкой исписанные сверху донизу, они складывались слева от него, и потом он им придавал подобие порядка.

Временами он ложился на кожаный диван, клал руки под голову и смотрел в щель, которую образовывали темно-зеленые портьеры, и видел кусок голубого неба в солнечный день, и темное звездное небо ночью – он чувствовал себя частицей этого огромного мира за окном кабинета, а он один на свете, и тоска одиночества наполняла его душу холодом, и ему становилось страшно, чего-то ему непонятного. Это случалось так же редко, как иногда ему становилось радостно от ощущения своей свободы в огромном мире, его собственном, им созданном, и он радовался тому чувству, которое возникало в его душе, чувству своей слиянности со всем его окружающим. Эта особенная жизнь Андрея Степановича приносила ему удовлетворение от его собственного существования.