Эдипов комплекс

Когда Андрей Степанович проводил Лилечку он вдруг почувствовал себя по другому, по новому, ему как будто стало легче жить. Он подошел к письменному столу, достал свою заветную тетрадь и написал:

«Прошло десять месяцев, как мамы нет. Все это время она как будто невидимо присутствовала рядом. И вот сегодня мне показалось, что она меня отпускает. Это было в тот момент, когда я рассказывал о ее последних днях. Я их так реально вспоминал, что, казалось, боль потери я переживал второй раз, но уже по-другому, как что-то далекое, от меня уходящее. С мамой я никогда не ощущал, что я одинок, я знал, что она есть и она мое второе я, и вот теперь я без этой опоры, без этой ее любви, которая меня держала, придавала уверенности, и я считал, что это у всех так. Но вот теперь я чувствую, что я потому был и остаюсь другим по сравнению с окружающими, потому что была эта уникальная любовь, ее любовь и моя к ней, без которой мне сейчас так пусто и одиноко. Это ее любовь делала меня полноценным, но у большинства такое чувство бывает от других женщин, и теперь я понимаю, что никакая любовь другой женщины не даст мне того, что давала любовь мамы. В этом и моя сила, и моя слабость. Сейчас мне легче, когда я смог словами назвать то, что хранил в душе. Женщины, которая сможет это все понять и принять, нет. Пока нет…»

Тут он посмотрел в окно, где на фоне ярко-голубого неба кружевом свисали ветки берез, медленно колыхавшиеся на ветру, и Лилечка с заплаканными глазами вспомнилась ему. И неожиданно он набрал номер ее телефона. Долго не брали трубку. Андрей Степанович ждал. Ему показалось это странным, и когда он услышал ее голос, на него нашел страх, он не знал, что сказать.

– Извините меня… – он замолчал. Он не мог произнести просто «Лилечка».

– Что вы, что вы, – быстро проговорила Лилечка, испытывая радость.

– Вы знаете, я думаю,  мы могли бы с вами куда-нибудь сходить… – он опять замолчал. Лилечка, как птица, которую выпустили из клетки, защебетала веселым голосом:

– Ну конечно, можно. Вот, например, недавно открылась выставка… – и на Андрея Степановича вылилась вся информация о том, что происходит в театрах, музеях и концертных залах. Он слушал не вникая в смысл, он слушал голос Лилечки, запоминал интонации, пытался понять ее, и единственное ощущение, которое у него осталось от разговора, – это шум, все собой заполняющий.

Он долго не мог забыть это ощущение шума, как будто доносящегося с улицы, и это у него ассоциировалось с жизнью, которая проходила рядом, вокруг, и к которой он, Андрей Степанович, не имел отношения. Он чувствовал себя в скорлупе, которая треснула, и он выглядывает в отверстие, через которое ему открывается окружающее с какой-то совершенно новой стороны, и одновременно это было что-то знакомое, но забытое.