К востоку от Эдема

Доехав до своей земли, Адам ощутил такую внезапную, острую радость, что удивился — откуда она? И вдруг поймал себя на том, что громко приговаривает в такт копытам лошади: «Я свободен. Свободен. Отмучился. Освободился от нее. Выбросил из сердца. О Господи мой Боже, я свободен!»

Он дотянулся до серебристо-серого ворсистого шалфея на обочине, пропустил его сквозь пальцы, ставшие от сока липкими, понюхал их, глубоко вдохнул в себя резкий аромат. Ему было радостно вернуться домой. И хотелось увидеть, насколько выросли ребята за эти два дня, — хотелось увидеть своих близнецов.

— Освободился от нее. Освободился, — пел он вслух.

2Ли вышел из дома навстречу Адаму. Держал лошадь под уздцы, пока Адам слезал с пролетки.

— Как мальчики? — спросил Адам.

— В порядке. Я им сделал луки, стрелы, и они ушли к реке в низину охотиться на кроликов. Но я не спешу ставить на огонь сковороду.

— И в хозяйстве у нас все в порядке?

Ли остро глянул на Адама и чуть было вслух не удивился такому пробуждению интереса, но только спросил:

— Ну, как похороны?

— Людно было. У него много друзей. Мне все не верится, что его уже нет."

"— Мы, китайцы, хороним своих покойников под барабаны и сыплем бумажки для обмана демонов, а вместо цветов на могилу кладем жареных поросят. Мы народ практичный и всегда голодноватый. А наши демоны умом не блещут. Мы умеем их перехитрять. Прогресс своего рода.

— Сэмюэлу были бы по душе такие похороны, — сказал Адам. — Ему было бы занятно.

Ли все не сводил глаз с хозяина, и Адам сказал:

— Поставь лошадь в стойло и приготовь чаю. Хочу с тобой поговорить.

Войдя в дом, Адам снял с себя черный костюм. Ощутил ноздрями тошновато-сладкий, уже с перегарцем, запах рома, как бы исходящий из пор тела. Разделся донага, намылил губку и обмыл всего себя, прогнав запах. Надел чистые синие рубашку и комбинезон, от носки-стирки ставший мягким и голубым, а на коленях белесым. Не спеша побрился, причесался; слышно было, как Ли орудует на кухне у плиты. Адам вышел в гостиную. Ли поставил уже на стол у кресла сахарницу, чашку. Адам огляделся — цветастые гардины от стирок полиняли, цветы выцвели. Ковры на полу вытерты, на линолеуме в коридоре бурая тропинка от шагов. И все это он заметил впервые.

Когда Ли вошел с чайником, Адам сказал:

— И себе принеси чашку, Ли. И если есть у тебя это твое питье, угости. Опохмелиться надо, вчера я был пьян.

— Вы — пьяны? Не верится, — сказал Ли.

— Да, был пьян по одной причине. О чем и хочу поговорить с тобой. Я заметил, как ты на меня сейчас глядел.

— Заметили?

И Ли ушел на кухню за чашкой, чашечками, глиняной бутылью. Вернувшись, он сказал:

— За все эти годы я пил из нее только с вами и с мистером Гамильтоном.

— Это все та же бутыль, что в день именованья близнецов?

— Все та же.