Японская война. 1904

Кажется, держит, и нет кровопотери, а ведь именно она могла быть главной проблемой при шве по Соловьеву. Ну, еще тромбоз и возможное сужение сосуда, но тут проще – бедренная артерия довольно толстая.

Еще разок выдохнув, я принялся послойно ушивать рану. Все, что разрезал: мышцы, кожу… И вот кажется, что это уже такая мелочь, но расслабляться нельзя: оставишь случайно пустоту-карман, и все, вот тебе готовый рассадник для крови и гнили. Последний узел, теперь еще раз все обработать карболовой кислотой. Готово. Осталось наложить повязку из индивидуального пакета и молиться, чтобы внутрь не попала инфекция. Пока нет антибиотиков, это все, что я могу сделать.

– Шевелева обратно в вагон, тут прибраться! – Я стянул маску, огляделся по сторонам и с удивлением обнаружил, что на меня как-то странно смотрят.

– Короленко, вперед-вперед-вперед! – подтолкнул я фельдшера, и тот поспешил сорваться с места.

Увы, снаружи все не сильно отличалось. Другие фельдшеры, солдаты и даже обычно настороженный Хорунженков рассматривали меня словно какую-нибудь безрукую статую в музее.

– Капитан, объяснитесь, – наконец, не выдержал я.

– А мы просто никогда не видели полковников, которые бы врачей лечили, – неожиданно хмыкнул и успокоился Хорунженков. – Вот наоборот доводилось. А чтобы военный медика штопал – нет. И ведь у вас получилось, Вячеслав Григорьевич?

Кажется, впервые за все время капитан назвал меня на «вы».

– Получилось. Не факт, что и дальше все будет хорошо. Нужно ждать. Но получилось.

– А правда, что говорил доктор? Что нельзя такие раны лечить?

– Он говорил, что после ампутаций выше бедра не выживают, так мы и не резали ничего. Просто починили сосуд. Словно трубу с водой.

– Но как вы догадались? И как смогли? Вы же никогда такому не учились.

– А вот это неправда. Я учился, готовился к войне с Японией, о которой ведь каждый из нас знал уже давно, – вру, но а как тут еще объяснить мои способности? – Я готовился сражаться, готовился ко всему, что еще может пригодиться. Увы, без практики, поэтому, как сегодня, браться за операции я больше не буду. Разве что опять… Не будет выбора.

Тишина. Все молчали, и я тоже молчал, приходя в себя.

Внутри все еще потряхивало – от осознания того, что я смог. Что тело снова слушалось, и как слушалось. Движения были твердыми, четкими, резкими – я так даже в своей прошлой жизни никогда не мог двигаться. Возможно, из-за этого все и прошло так хорошо… Я наконец позволил себе расслабиться и несколько минут в тишине наблюдал, как солдаты разбирают палатку. Цельный покров распался на несколько клиньев, вернувшихся к своим владельцам. По отдельности – шинели, вместе – палатка. Ловко!

В спину подул ветер, и я понял, что весь промок.