Ямщина

Старый князь стоял у столика, раскуривал трубку и, заслышав шаги, резко, по-молодому обернулся, отрывисто спросил:

— Выступаете?

— Да, приказ уже получен. И поэтому я пришел к вам, чтобы сказать: Татьяна Сергеевна свободна от всяких обязательств. Как офицер я обязан это сделать. Хочу, чтобы она была счастлива. Честь имею!

Поднимаясь по лестнице и мысленно выговаривая эти слова, Щербатов думал сразу повернуться и уйти. Но старый князь неожиданно выронил трубку и горящий, дымящийся табак рассыпался по дорогому ковру, ворс зашаял, Щербатов кинулся притаптывать его носком сапога. Князь смотрел на него отстраненно, как на незнакомого человека, и вдруг негромким, плачущим голосом произнес:

— Брось, сынок, пусть он хоть до дыр прогорит! Подойди сюда… Я всегда знал, что ты благородный человек, и я люблю тебя, как сына. Мы все будем ждать тебя…

Старый князь, вздрагивая плечами, обнял его и троекратно расцеловал. Руки у него были холодными. Щербатов развернулся и пошел, стараясь твердо печатать шаг, но не получалось — спотыкался на ровном месте. И, когда уже спускался по лестнице, его догнал громкий голос князя:

— Мы будем ждать тебя! Все будем ждать!

На улице Щербатов обернулся, посмотрел на высокие окна дома Мещерских и почувствовал на щеке слезу. Стыдливо смахнул ее и поманил к себе скучавшего на козлах извозчика. Он торопился в полк.

И там, в полку, занимаясь походными сборами, он вдруг понял, что в глубине души рад, что ему не пришлось объясняться с Татьяной. Это для него было бы слишком тяжело.

Но вечером к нему подбежал посыльный и сказал, что господина поручика спрашивают за воротами казарм. Кто спрашивает? Какой-то молодой человек.

Молодым человеком оказался Константин Мещерский. Он отчужденно кивнул Щербатову и протянул небольшой, плотно заклеенный конверт.

— Это вам послала Татьяна, — на красивых губах заиграла усмешка. — Как я понимаю, продолжение игры в благородство. Вы, Петр Алексеевич, благородны, а она еще благородней. Подозреваю, что сентиментальная девица готова лишиться своей девственности, дабы избранник ее, отправляясь на войну, сохранял бы в израненной груди светлое воспоминание… Господи, и это — русская аристократия! Как же она выродилась!

— Князь! — Петр вспыхнул, как порох. — Если вы не замолчите, я дам вам пощечину и мы будем стреляться!

— Только этого мне не хватало! Оставьте ваш боевой запал для турок. Я думаю, они собьют с вас дурацкую спесь.

От сильной и неожиданной пощечины голова Константина мотнулась, как тряпичная. Он сразу побагровел, и лицо налилось кровью.

— Не приведи Бог, поручик, вернуться тебе живым. Я не буду с тобой стреляться, я зарежу тебя, как мясник, в подворотне.